Вы не авторизованы (вход | регистрация)
Новости
Газета "Круг друзей"
Наша библиотека
О Кубе
Песни
Гостевая книга
Ссылки




Каталог сайтов Arahus.com

Альдо Коллоди. Проклятие Че Гевары.

Пер. Р. Кожухарова и А. Колпакиди. М., Яуза, Эксмо, 2008, 288 стр. (Че Гевара).

Он был легендой при жизни, он превратился в миф после смерти. Последний поход Эрнесто Че Гевары, исполненный невыносимых страданий, все чаще сравнивают с восхождением Христа на Голгофу. Трагическая гибель команданте

по-прежнему окутана тайной а «проклятие Че» неумолимо настигает его палачей спустя многие годы…

Автор этого романа сам в юности участвовал в революционной герилье, был лично знаком с бойцами Че Гевары, пережившими его последний поход (из всего отряда тогда спаслись лишь трое партизан), и даже входил в террористическую группу, охотившуюся за убийцами команданте.

Обо всем этом Альдо Коллоди рассказал в своей книге – и о кровавой бойне

в «адских» боливийских джунглях, чудовищные подробности которой узнал от непосредственных участников событий, и о подлой расправе над пленным команданте, расстрелянным без суда и следствия по приказу ЦРУ, и о том, как «проклятие Че» настигало его убийц…

Ла-Игуэра. Обратный отсчет.

Эпилог, оказавшийся предисловием

8 октября. 14.30. Глубина ущелья Юро.

Едкий запах порохового дыма сгустился в расщелине. Он не давал Че Геваре дышать. Спина откинулась на выступ, усеянный стреляными гильзами. Легкие вталкивали внутрь вдох за вдохом в голос, с усилием, как тяжеленные мешки на погрузке.

Полы синей куртки разошлись следом за грязно-оливковой униформой с оторванными пуговицами. Обнажилась костлявая, изможденная грудь. Неестественно белая, она вздымалась и опускалась, будто жила помимо остального тела своей мучительной жизнью.

Пули секли о камни вокруг. Кто-то жуткий, тысячерукий с дьявольской лихостью вытанцовывал, выщелкивая своими мерзкими каменными пальцами. Эти ж каменные пальцы все теснее сдавливали кадык командира.

Чуть поодаль, забившись в расщелину, сжался в комок и сдавил руками свое окровавленное лицо несчастный Чанг. Не зря его прозвали в отряде Невезунчиком. Осколок базальта, отколотый пулеметной очередью, полоснул ему по глазам. Стоная от боли, он вжимал свои маленькие ладони в залитые кровью глаза, как будто пытался заткнуть сочащиеся красным пробоины.

Че задыхался. Лицо его, почти невидимое из-за косматой рыже-черной бороды и спутанных волос, закинулось кверху. Туловище выгнулось дугой, будто спина упиралась в рюкзак. Или в крылья… Судорога толкала его туда, к глотку чистого воздуха.

Дым вился вокруг, и Вилли мерещилось, что неясная темная тень пляшет вокруг, да так хитро, неуловимо, не давая себя застать, ускользая из поля зрения. Вилли отер пот, заливающий глаза, и не высовываясь из-за валуна, дал еще очередь – наугад, вверх, туда, откуда сыпался танцующий стальной дождь. Край огромного базальтового скола тут же словно стесало огненным языком, и раскаленные каменные брызги больно впились Вилли в правую щеку.

- Командир, уходите! - неистово зашептал Вилли и в следующий миг сделал то, на что никогда бы не решился в любой другой ситуации. Не дожидаясь разрешения, он схватил командира за руку.… И чуть не упал вместе с ним, задыхающимся, от неожиданности: истощенное, истерзанное астмой, тело оказалось легким, почти невесомым.

- Уходите, пока они совсем не отрезали нам дорогу… - как умалишенный, твердил Вилли. – Я вас доведу до того валуна. Видите? Оттуда вы сами, а я вас прикрою… Мы с Чангом вырвемся…

Какое-то подобие ветерка разметало ядовитую пелену, и Вилли натолкнулся на взор командира.

- Мы прорвемся все вместе, - прохрипел командир, как-то странно мотнув головой. Его грудь жадно и сипло втянула воздух, словно хищница, получившая наконец порцию свежего мяса.

- Слушай… мой приказ, Вилли. Слушай, доблестный Симон Куба. Ты будешь моим Симоном Петром, но ты не предашь меня, кто бы там и сколько раз ни встретил зарю…

- Никогда, командир, - прошептал Вилли. Волна необъяснимого волнения вдруг захлестнула его.

- Ты молодец, Вилли…

Командир умолк. Но взгляд его словно дошептывал что-то недосказанное.

- Ладно… - одышка мешала Че говорить, но он упорно выплевывал из себя слова. – Ты… не подведешь, Куба… Ты вернешься за Чангом…. Я вас прикрою.

С этими словами он неведомо он с неведомо откуда вдруг взявшейся силой оттолкнул Вилли и, высунувшись в полный рост из-за валуна, стал очередями поливать отроги ущелья из своей «М-2».

Оглушенный пальбой, Симон Куба поначалу зажмурился и присел на корточки, но уже через миг он тормошил и тащил упиравшегося и мотавшего головой Чанга. Все лицо у того было залито кровью. Пуля, наверное, лишь оцарапала щеку, но разбила очки, и осколки злосчастных стекол впились в кожу и повредили глаза. Чанг совсем ничего не видел, лишь беспомощно и суматошно размахивал руками и все время отталкивал Кубу, видимо, не соображая, кто и зачем его куда-то тащит.

- Чанг!.. Это я, это я… - твердил Куба, сам себя не слыша. Симон крепко, как капризного ребенка, схватил товарища под мышки и потащил по каменистому склону, помогая сам себе криком и командами.

Голос его то нырял в оглушительную пальбу винтовки командира и грохот ответных очередей, то вдруг звонко вырывался, будто из ниоткуда, из малюсеньких прорезей тишины, неведомо как образовавшихся в этой дьявольской канонаде.

И вдруг смолкло….Командир лежал, распластавшись на валуне, словно его распяли прямо на камне железными гвоздями. Как страшно свистела его грудь в сгустившемся вдруг безмолвии! Симону опять показалось, что она пытается жить сама по себе, настолько движение грудной клетки отличалось от безжизненно-неподвижного тела командира.

Дыхание? Трудно подобрать слово для этого. Затрудненнейшее, бесконечное опадание, низверженье туда, куда падают ангелы. А потом – как вползание на Анкоуму[X1] , попытка поднять измученные истончившиеся меха. Мешок, в котором голубятник несет с рынка купленную птицу. Ткань мешка вот-вот порвется, и голубь взлетит в необъятное небо.

На выцветшей правой штанине командира, выше колена, выпросталась из зияющей дырки бурая орхидея. Она все цвела, и нижние лепестки все тянулись к колену и дальше, и бледная кожа под выгоревшей, порыжевшей от слепящего солнца Боливии бородой на глазах становилась белой как мел. Но насколько спокойным было его лицо!

Куба осторожно прислонил Чанга к выступу, сунул болтавшуюся на ремне винтовку за патронташ и подскочил к командиру. Необъяснимый страх секундой полыхнул в нем. Так умиротворенно были сомкнуты веки глаз командира, что Вилли побоялся тревожить отдых командира. Но тут же, в сумасшедшей горячке, обругал себя за безумные мысли.

Командир словно ждал его. Он с готовностью протянул правую руку, и Куба, перекинув ее через плечи, помог командиру подняться. Немая гримаса боли выдала, каких это стоило усилий. Второй рукой раненый опирался на свою винтовку, как на костыль. Вилли заметил, что затвор у нее разворочен от прямого попадания пулей.

Сначала они пробовали идти рядом, но командиру становилось все хуже, и тогда Симон Куба взвалил его на себя и начал карабкаться по крутому подъему. Этот склон, нескончаемый, гладкий, казался Симону отрогом самой Анкоумы. Казалось, что с каждым шагом гора тоже росла, что она нескончаема и не кончится до самого неба. «Что ж, мы взберемся на нее…» - думал Вилли, совершая свое отчаянное восхождение с драгоценной ношей на плечах. Впрочем, «думал» вряд ли подходило к той лихорадочной пляске и чехарде, которой сопровождалось его карабканье вверх. «Мы… взберемся… на самый верх… Мы…»

- Эй, вы.… Стоять! Сдавайтесь!

Симон Куба, покачиваясь, но изо всех сил стараясь устоять на ногах со своей ношей, очень осторожно вытер лицо болтавшейся возле уха полой командирской куртки. Трое в армейской форме, присев по периметру, нацелили на него, на них свои винтовки.

- Положии его на землю, черт возьми! И винтовку! – снова крикнул тот, что в центре. На нем были капральские лычки. Судя по голосу, он явно терял терпение. Но Куба не пошевелился.

- Чет возьми… - начал он и не узнал свой голос, доносившийся, словно из подземелья. Или долетавший с далекой, заснеженной вершины. Вилли собрался.

- Это Че, понимаете? Это майор Гевара. Проявляйте хоть какое-нибудь уважение! Черт возьми…

9 октября. 13.05. Ла-Игуэрра. 2400 метров над уровнем моря.

Сержант входит в классную комнату, белый, как облупившаяся со стен штукатурка. Он трясется всем своим коротеньким, грузным телом, словно его заставили зайти в клетку с ягуаром.

Пленный со связанными руками сидит, прислонившись к стене. Он как будто дремлет, опустив на тяжело сипящую грудь косматую, со спутанными волосами, голову. Увидев его, беспомощного, сержант берет себя в руки.

Пленный услышал шаги. Он поднимает глаза. Дрожь вновь начинает трясти вошедшего. Он беспомощно вскидывает винтовку, словно защищаясь от зеленого пламени устремленных на него глаз. Он не в силах унять эту дрожь, и дуло винтовки скачет перед ним.

Грохот, словно картонку, разрывает мозги, ударяя, словно обрезком трубы по стеклу, по взвинченным нервам сержанта. Это винтовка Уанки… В соседней комнате, за фанерной перегородкой тот в упор расстреливает двух партизан – один похож на ребенка-китайца, с залитыми кровью глазницами, и второй, который тащил на плечах партизанского командира.

Вот он сидит и смотрит так… словно видит все твое прошлое и будущее…

* * *

- Ну, ты сделал?

- Не могу… не могу…

- Ты баба.… Никакой не солдат… Он прикончил твоих товарищей, а ты пускаешь тут слюни…

- Не могу… Он так смотрит. Я не могу выстрелить в эти глаза…

- Выполнять приказ, старший сержант Теран! Мать вою… Утри сопли…

* * *

Вновь эта дверь, эта комната… Черная доска, и что-то написано белым мелом… Скамейка, на которой сидит он. На этот раз он ждет, и взгляд его встречает сержанта

от порога. Тот, словно слепой, на ощупь делает несколько шагов и вскидывает винтовку, словно прицеливаясь. И опускает.

Сержант начинает что-то бормотать, но слышит голос:

- Успокойся. Ты всего лишь убьешь человека…

Словно на невидимую стену, натолкнувшись на этот голос, сержант отступает назад и, закрыв глаза, выпускает длинную очередь. Оглушенный, распахнув глаза, он видит, как пленный корчится на полу. Голени его перебиты, и из них на убитый пол льется красная, густая, будто сургуч, кровь.

«Успокойся. Ты всего лишь убьешь… человека…» В сержантских висках, тяжелых, как чугунные наковальни, стучат молотки этих слов. «Успокойся… всего лишь убьешь…» Человека? Ствол винтовки замирает, и сержант нажимает на спусковой крючок. -


[X1]Высочайшая вершина Боливии, 6550 м. (здесь и далее - примечания переводчика).

Пишите нам: cubafriend@mail.ru