Вы не авторизованы (вход | регистрация)
Новости
Газета "Круг друзей"
Наша библиотека
О Кубе
Песни
Гостевая книга
Ссылки




Каталог сайтов Arahus.com

Часть 2

Брод Йесо

Сентено

На этот раз никаких лишних вопросов и формальностей. «Вы пришли? Здравствуйте.… Идемте». Ты еще не успел нажать на звонок, а дверь, с готовностью распахнулась. Бесшумной лисьей походкой, скользя в полумраке коридоров дипмиссии, он ведет тебя к господину послу, а тебя не покидает ощущение, что он поджидал за дверью

с самого утра. Или с вечера…

- Сеньор Сентено…

- Здравствуйте, здравствуйте, Герман…. Вы не представляете, как приятно здесь,

в самом сердце Европы, услышать родное «сеньор»…

Вот уж действительно, неслыханная предупредительность.… А куда подевалась вельможная спесь и размеренно-плавные движения аристократа? Такое ощущение, что сеньор провел бессонную ночь: глаза воспаленные, суетливо и почти затравленно бегают в стороны, лицо как будто постарело за минувшие сутки, плечи ссутулились…. Эти штрихи ты ловишь на лету, краем глаза, усаживаясь на свой стул в весеннем прожекторе оконного проема.

Но следом Сентено скрывается в своей теневой полосе, пуская вдобавок непроглядно курящийся занавес сигарного дыма.

«Спасибо, Мигель. До четырех пусть никто нас не беспокоит. Нет, я сам справлюсь…»

А потом повисает пауза. Ты настороженно сидишь, почему-то боясь шелохнуться, словно страшась хоть малейшим шорохом нарушить набухающую пустотой тишину. Кажется, что вот-вот ты услышишь звуковое сопровождение дыму, который причудливо изгибается в сиреневых арабесках, возносясь к потолку.

И еще… Ты чувствуешь, что этот стремительно надувающийся пузырь пустоты почему-то боится нарушить и тот, кто сидит напротив, за никотиновым пологом.

Боливийская армия: между олигархией и революцией.

<…> Экономический кризис и война полностью истощили Боливию, привели ее либеральную экономику в состояние хаоса. События вокруг Чако отчетливо показали подлинную личину олигархии, интересы которой были сфокусированы исключительно на получении сверхприбылей. Теперь, после чакской войны всем было очевидно одно – либерализм (не важно, политический или экономический), потерпел крах. Мириться с существованием олигархии больше было нельзя.

Значительную роль в этот период играла боливийская армия. Большинство офицеров политически ориентировалось на неформальных военных лидеров (главными из которых были Герман Буш и Давид Торо), приверженцев национал-реформистских, антидемократических и социалистических идей. Гражданских политиков военные практически не воспринимали, считая их неспособными к управлению страной (что было недалеко от истины). Генералитет в глазах офицерской массы был в основном также дискредитирован из-за бездарного руководства во время войны.

Тридцатилетний герой войны подполковник Герман Буш Бесерра, прозванный в народе «чакский тигр», был чрезвычайно популярен не только в военной среде, но и

в народе. Во время войны он прославился своей отчаянной храбростью и решительностью. На счету Буша было успешное контрнаступление у Камири в 1935 году и эффективные партизанские действия против парагвайских оккупантов. Неудивительно поэтому, что все ветеранские организации и значительная часть армии буквально боготворили Буша.

В сентябре 1935 года Герман Буш вместе с еще одним фронтовым героем – Бернардино Бильбао Риохой – возглавил Легион ветеранов, который объединил в своих рядах практически всех демобилизованных солдат и офицеров. Объединение быстро превратилось во влиятельную политическую организацию, отстаивавшую националистические и социалистические принципы. Значительное влияние на идеологию государственного социализма оказали итальянский фашизм и германский

национал- социализм.

Осознавая необходимость осуществления социально-экономических преобразований, армейские круги при поддержке социалистов 17 мая 1936 года совершили переворот. К власти пришло военное правительство во главе с генералом Давидом Тора, сразу же заявившим: «Боливия будет социалистической или превратится

в ничто». 16 сентября 1936 года Торо издал декрет о запрете коммунистической деятельности и идеологии.

Новый военный переворот в июле 1937 года возглавил Герман Буш Бесерра. Ориентация режима Буша на фашистский и национал-социалистический образцы была очевидной. В стране активизировались леворадикальные силы: были созданы партия Боливийское националистическое движение, Боливийская социалистическая фаланга, организация «Железная звезда». Во всех этих группах значительную роль играли военные и ветераны.

Герман Буш активно пытался ограничить американское влияние в стране, заставить оловянных олигархов передать в государственную казну валюту, полученную от продажи олова на мировом рынке. Параллельно с этим Буш пытался облегчить положение трудящихся масс. В мае 1939 года бы принят первый в истории Боливии Национальный кодекс о труде, открыто бросивший вызов олигархии. Кодекс определял положение рабочих, предусматривал заключение коллективных договоров с предпринимателями.

Все это не могло не вызвать резкого недовольства США. При прямой поддержке американцев олигархи Боливии резко активизировали антиправительственную деятельность, откровенно заявляя о своих политических целях. Участь самого Буша была предрешена: ночью 23 августа он при весьма темных обстоятельствах «покончил с собой». Президентский пост занял политический противник Буша и ставленник крупных промышленников генерал Карлос Кинтанилья Кирога…

Сентено.

- Вы знаете… - вдруг произносит посол, и ты поневоле вздрагиваешь, тут же смущаясь своей реакции.

- Знаете Герман.… По поводу вашей статьи… - повторяет он, и голос его заметно твердеет. Теоретически она интересна. Глубока, свежа в выводах. Но…

Он делает паузу. По голосу он слово совсем освоился, стряхнул с себя неведомое наваждение.

- … Ведь на самом-то деле благие намерения почти всегда выходят боком. И разве история нашей многострадальной Боливии не самое яркое тому подтверждение? И какая в принципе разница – олигархия или революция? Не потому ли армия не может выбрать, как вы сами совершенно справедливо отмечаете в вашей статье…

- Вы считаете, сеньор Сентено, что выбор бессмыслен?

- Просто в каждом конкретном случае существует огромная дистанция. А она-то

в итоге и оказывается фактом истории. Дистанция! Непонятно? Попробую пояснить.… Ну, любое противостояние, антитеза, к примеру, ваши «олигархия» и «революция»…. Или, говоря, юридическим языком, сторона защиты и сторона обвинения. Ведь дистанция, отделяющая адвоката от прокурора, рано или поздно становится пропастью, непреодолимой пропастью…

- Я понял вашу мысль, сеньор Сентено. Ваш пример из судебной практики…

- А, наглядно получилось? – самодовольно откликнулся голос из тени. - Да… ведь у меня, молодой человек, юридическое образование. Начинал я в адвокатуре…

- В какой-то степени оба призвания созвучны. И солдат, и адвокат защищают…

- Браво, браво. Не могу удержаться от комплимента в адрес Буша-младшего.… Да, вы совершенно правы… Охранительные функции. Защита народа. И не важно, от чего – от красных бацилл или от ненасытных янки – от любой ереси, которая стремится нажить себе капитал за счет нашей родины.

- Все-таки левых трудно обвинить в погоне за дивидендами. Вот и вы в прошлый раз говорили о каком-то расчете…

- А, вы запомнили!.. – голос Сентено разом вдруг потерял все по крупицам собранное спокойствие. С каким-то заполошным восклицанием посол вынырнул из своего убежища и вперился в тебя лихорадочным взором. – Да, я говорил о расчете…. Он все рассчитал. Да-да… Дивиденды.… Еще какой расчет! Этим гринго с их изъеденными «фаст-фудом» мозгами и не снились такие дивиденды. Где уж им… не доросли эти скауты в коротеньких штанишках…. Вы еще слишком молоды, Герман, чтобы понять это.… Это такая игра, в которой на кон ставится нечто большее, чем все.… Много больше. И тот, кто принимает решение и становится на этот путь…. Он начинает отдаляться от остальных. Расстояние превращается в бездну, пространство – в вакуум. В пустоту. Пустота растет и вокруг тебя, она поглощает все: самых близких людей, все те жалкие радости и удовольствия, которое сулит тебе бытие. Пустота. Ради того, большего, ты обрекаешь себя на нее…. Ты обрекаешь себя на одиночество. Вот и Че… Он принес их всех в жертву.

И даже свою ненаглядную Таню. А ведь он.… Ха-ха.… Или они думали, что мои офицеры в бирюльки играют? Они недооценили Салинаса. Ради того, чтобы выполнить приказ, он бы придушил и собственную мамашу. Он пошел бы на это…. Солдаты капитана Варгаса Салинаса сделали из арьергарда решето, фарш «Партизанский». Они перекрасили воды брода Йесо в их любимый красный цвет… Но после брода Йесо еще было ущелье Юро. А потом Игуэра…

Ты молча слушаешь, боясь вклиниться в этот горячечный монолог.

- Да, Игуэра… - Гримаса видимой боли перекосило лицо Сентено, когда он произнес это слово. Посол сделал паузу, словно приходя в себя после болевого шока, а потом продолжил: - Уж кто-кто, а Гевара… - словно поперхнувшись глотком дыма, закашлялся, но, отдышавшись, с усилием сказал: - Он знал о дистанции все. Он знал, что это единственный путь…. Единственная возможность достичь пустоты – самому ее сделать. Создать ее собственными руками. Потому он и не придавал словам большого значения. «Лучший способ сказать – это сделать». Знаете, чьи это слова? Да, это мог сказать только он.

- Но позвольте, сеньор Сентено…. Где же тут прозорливость и пророческий дар?.. Трудно подобрать более яркий пример абсурда и нерасчетливости, чем боливийский поход Че Гевары…

- Ха-ха-ха… абсурд… - Нервный, почти болезненный смех прорвал неровную пелену дыма над столом. – Повсюду, повсюду, повсюду…. Вы говорите «абсурдно»…. Здесь, на родине Сартра и Камю, я бы советовал вам деликатнее обходиться с этим понятием. Понятием…

- Сеньор Сентено…. Сеньор…

- Ах да, о чем мы?.. Да, так вот, об абсурде… Вы, наверное, слышали о «Проклятии Че»? Вот оно уже добралось и до Торреса…

- «Оно»? Вы имеете в виду убийство в Буэнос-Айресе? Похоже, что никакой метафизикой здесь не пахнет. Красные экстремисты, которых науськивают кубинцы…

- Не торопитесь с выводами. Ведь были еще Баррьентос и Кинтанилья, был страшный конец Селича.… А гибель лейтенанта Уэрты? Красными там и не пахло. Красным был его труп, разбившийся на автомобиле в лепешку…. А как вы объясните астму, которая вдруг принялась душить по ночам бедолагу Родригеса? Как он торжествовал тогда, в Игуэре. Его прямо-таки распирало от ощущения победы. Он никак не мог угомониться, ругался с солдатами, а когда притащили ослепшего партизана-перуанца, принялся колоть его штыком. А потом он взялся за Че: орал на него, таскал за бороду и грозился пристрелить. Какими смешными, наверное, казались Че эти угрозы!.. Он все рассчитал. И торжествовали они недолго. Глупец Родригес… Он думал, что надежно укрылся в своем неприступном Майами. Представляю, как он сидит там, в своем роскошном особняке на берегу океана, и в холодном поту ожидает прихода бессонной ночи, в обнимку с которой придет и она и начнет снова и снова душить его…

Пузырь пустоты вновь заполнил онемевшую комнату.

- Что-то в горле пересохло, - произнес, наконец, Сентено таким глухим и действительно иссохшим голосом, точно он доносился из склепа. – Предлагаю смочить голосовые связки коньяком.

- У вас отменный коньяк, сеньор посол.

- А что вы скажете по поводу засухи, которая опустошила окрестности Вальягранде в тот год? – На треть наполнив «тюльпанные» бокалы, генерал взял стеклянную сферу с янтарной жидкостью и устало откинулся на спинку кресла. – Вряд ли такое по зубам кубинцам, даже если бы Кастро вывел всю Кубу на митинг и заставил молиться о ниспослании засухи, глада и мора на головы грешных боливийцев.… Ведь подумать только: он им устроил засуху, а они из него сделали святого! Ведь в Вальягранде и в крестьянских хижинах, и в домах, у всех поголовно, рядом с распятием и образом Богоматери хранится изображение «бедняжки Че». Так они его называют, когда ему молятся. Молятся…

У тебя тоже пересохло во рту, и глоток коньяка, душистой ванильной субстанции, обволакивает нёбо спасительной росой, а язык, избавляясь от одеревенения, оживает для того вопроса, который ты никак не дерзнешь задать.

- Сеньор генерал…. Вы в это верите?..

- Верю ли я? – Посол умолк, сделав еще один глоток. – Не знаю, можно ли это понять тому, кто там не был…. Мы приземлились в Игуэре в шесть тридцать утра – я и Феликс Родригес. Этот глупец еле дотерпел до посадки. Казалось, он выпрыгнет из вертолета, чтобы как можно быстрее добраться до своей добычи. А ведь он торопился навстречу своему проклятию…

- Но вы тоже были там

- Да… да… я тоже… - Сентено залпом осушил коньяк и, придвинув к себе графин, наполнил бокал до половины. – Это армия, молодой человек. Это приказ… Приговор вынес Баррьентос. Он не отходил от телефона, каждые десять минут звонил послу Хендерсону, а тот – в Вашингтон. Янки, они приказали Баррьентосу.… А я всего лишь передал приказ. Мне поручили. Меня даже не было на совещании в Мирафлорес, в кабинете Овандо, где они одобрили депешу из Вашингтона. Мне поручили. Мы вели войну.… И Че прекрасно все это понимал.

- Понимал?

- Его взгляд… Он говорил больше, чем слова. Этот зеленый взгляд. Он смотрел в каждого из нас…. Он все рассчитал. Он все знал…. Я понял это позже. А тогда…. Я приказал всем выйти. Мы остались вдвоем, я и невыносимое пламя его нестерпимого взора. Мы с ним говорили…. «Мое поражение не означает, что нельзя победить…» Разве это не его слова? Я вас спрашиваю. Он проиграл и прекрасно понимал это. Проиграл.… Помню, как я вышел из обшарпанной классной комнаты. Дверь там была некрашеная, из старых досок… а он остался там навсегда…

Сентено умолк и посмотрел на дверь своего кабинета, и ты невольно оглянулся и вздрогнул. Он смотрел таким взглядом, будто знал, что сейчас кто-то вот-вот нажмет на ручку двери и войдет внутрь.

- Этот разговор…. Там к стене, прямо у порога был прибит умывальник…. Наверное, школьников заставляли мыть руки перед входом в школу. В Игуэре сплошная пыль. Такое впечатление, что туда намело весь тысячелетний прах. Сущая дыра мира. Бездонная дыра…. Когда вертолет садился, мы подняли целые тучи пыли. Нечем было дышать. Мы перхали и кашляли, вся эта новозаветная пыль покрыла нас толстым слоем. Но Родригесу не терпелось скорее увидеть пленного Че, и я не успел привести себя

в порядок. Пыль скрипела на зубах, набилась в нос и глотку, и за ворот, в глаза….

Я вышел на порог школы, точно в беспамятстве. Дверь закрылась…. Я подошел

к умывальнику и принялся тереть лицо и руки…. Вода была теплая и никакой свежести и облегчения не приносила. Даже ночью вода не остывала. Ночи были душными. Как в Майами… ха-ха.… Да, мне больше ничего не оставалось.… Умыть руки…

Сентено положил свои руки на стол и посмотрел на них. А потом на тебя. Языки пламени танцевали в его взгляде, точно маленькие человечки, которые корчились от электрического прикосновения пиканы.

- Почему я это сделал? Я подошел к умывальнику и принялся тереть руки. Словно в беспамятстве…

Он посмотрел на тебя таким беспомощным молящим взглядом, словно ты мог дать ответ на его вопрос, затушить это пламя, повернуть рубильник и обесточить электропроводку. А затем его странно остекленевший взгляд вновь перешел на дверь.

- И когда я умылся, я… передал приказ.

Лента новостей

(Международная служба новостей (INS), Ла-Пас, 12.47, 19.12.2005)

По итогам прошедших 18 декабря президентских выборов убедительная победа досталась лидеру левой партии «Движение к социализму» (Movimiento al SocialismoMAS), представителю коренного индейского населения Эво Моралесу, получившему более 50% голосов избирателей.

Эво Моралес долгое время возглавлял движение представителей коренного населения республики, которое долгие годы противостояло попыткам правительства США уничтожить посевы коки, что грозило разрушить традиционный быт индейских общин.

Эво Моралес стал первым избранным боливийским левым президентом-индейцем. Политологи признают победу Моралеса «неслыханным успехом левых сил», ведь до 1950 года индейцам даже не разрешалось появляться на центральной площади столицы, около конгресса. Ближайшим сподвижником Моралеса является Антонио Передо Лейге, младший брат Инти и Коко Передо, соратников легендарного Че Гевары, погибших вместе с ним во время боливийской герильи 1967 года. Теперь можно сказать, что жизнь великого революционера, аргентинца Эрнесто Че Гевары была отдана в этих краях не напрасно. Боливия встала на путь независимости.

Алехандро

I

Чай, наверное, совсем остыл. Пар из калебасы уже не курился. Теперь она отвечало безмолвием, словно кратер потухшего вулкана. Кроме тех двух глотков, я так больше и не отпил, но продолжал держать калебасу. Теперь ее бока грелись теплом моих ладоней. Вдруг дверь кухни неожиданно открылась, со скрипом, от которого я вздрогнул.

На пороге появилась женщина маленькая, с тонкими, чуть неправильными чертами лица – открытого, исполненного какой-то внутренней решимости. Сквозивший в ее взгляде решимость в сочетании с неуловимой дисгармонией в области губ и носа делали ее лицо необъяснимо привлекательным. Волосы, такие же черные, как у Алехандро, стянутые в тугой пучок на затылке, словно обтягивали ее аккуратную головку виниловой шапочкой, разделенной посередине пробором. Эта прическа очень шла ей, как, впрочем, и майка с короткими рукавами и джинсы – ее маленькой, но правильной, женственной, будто точеной фигуре.

Молча кивнув нам в знак приветствия, она по-хозяйски прошла к нашим матрасам. В руке, такой же тонкой и смуглой, как и лицо, женщина держала дымящийся чайник. Замерев, она выжидающе остановила на мне взгляд и держала его до тех пор, пока я, спохватившись и бормоча извинения, не протянул ей тыковку. Тогда она перехватила другую руку и, взяв калебасу, аккуратно влила внутрь кипяток.

Я содрогнулся: тыльная сторона левой ладони, почти до самого локтя, была вся обезображена круглыми точками ожогов. Следы от потушенных сигарет?! И ногти. На правой и левой руке некоторые из кончиков пальцев, тонких и изящных, словно пустые глазницы, зияли отсутствием ногтей. Впрочем, на оставшихся маникюра у женщины не было.

Все это время Алехандро неотрывно смотрел на нее. Вернее, это следовало назвать любованием. Уже несколько минут перед ее появлением мы сидели в томительной тишине. Алехандро, будто забыв обо всем, молчал о чем-то своем, такой же потухший, как калебаса в моих руках.

Теперь он преобразился, глаза его вновь заблестели, как родники, что наполнились живой родниковой водой. Направляя дымящееся серебро струи точно в горлышко, женщина несколько раз оглянулась на Алехандро. Удивительно: струя при этом ни разу не дрогнула, не задела обитые металлом края калебасы. Этот немой разговор двух взоров под журчание воды лучше всего говорил об их отношениях.

- Познакомьтесь, это Мария, - произнес Алехандро после того, как женщина поставила тяжелый чайник прямо на пол. Открыто улыбаясь, она с готовностью протянула руку, ту, которой держала чайник. Тонкая, сухая и твердая ладонь решительно пожала мою. Умные, выразительные, лишенные малейшей косметики глаза оказались такие же нежно-зеленые, как изумруды весенних каштанов. На женщине не было никаких украшений.

Так же, как появилась, не промолвив ни слова, она удалилась, провожаемая нашими взглядами. И оставила тишину. Но молчали мы совсем по-другому. Калебаса на полу рядом с чайником дымилась, источая оживший аромат матэ.

II

- Боливия…. Тогда, у истоков герильи, вся она казалась нам апельсиновой рощей, - проговорил Алехандро. – А вернее, Каламина…. Питомник райских деревьев, откуда мы хотели рассадить саженцы по всей Латинской Америке. Мы очень хотели этого, и многое готовы были за это отдать…

- Руки…. У Марии… - вырвалось у меня.

- А-а… ты заметил. – Голос Алехандро почти не изменился. Только стал чуть-чуть глуше. И взгляд потемнел. – Ее нежные, волшебные руки… - На секунду он умолк и, словно стряхнув с себя что-то, продолжил: Ты не видел ее спину и грудь… Они пытали ее: прижигали сигаретами кожу на руках и груди, вырывали ногти, избивали коваными офицерскими сапогами, без воды и хлеба держали в карцере…. Мария никогда не сможет иметь детей…. Она была членом подпольной городской организации в Ла-Пасе. Той самой, куда входила Лойола Гусман. Вся сеть оказалась разгромлена. Подпольщиков арестовали, жестоко издевались над ними, выбивая признания. Лойола Гусман выпрыгнула из окна жандармерии, с третьего этажа, пытаясь покончить с собой. Чудом осталась жива…. В августе 1967-го…

В тот самый месяц, когда мы без воды и пищи, доведенные непрерывным преследованием солдат и болезнями, барахтались на границе сумасшествия…. Мы каждую минуту готовились встретить смерть. Как избавление. Тот самый месяц, который сам Фернандо назвал «черным»…

Мы блуждали по «Красной зоне», как лунатики. Казалось, последние силы покинули нас, но голос командира снова и снова поднимал людей, подгоняя, как непослушное стадо. Нас влекла единственная цель: отыскать тыловой отряд Хоакина.

На две группы мы разделились еще в апреле. Фернандо – тогда он еще был Рамоном – во что бы то ни стало хотел вывести из окруженной войсками «Красной зоны» Француза – Дебре и Пеладо – Сиро Бустоса.

Вернее, эти двое очень хотели. Просто до ужаса, до стенаний и плача хотели спасти свои драгоценные шкуры. Начались бои, сельву стали бомбить и поливать напалмом, эта парочка чуть не каждый день принялась закатывать Рамону истерики, требуя вывести их из зоны. Конечно, они нужнее всего Материнскому фронту там, в сытом Париже и беззаботном Буэнос-Айресе…

Еще в лагере, после первых бомбежек Рамон назвал эти налеты «проверкой на партизана». Психологически падающие бомбы и взрывы очень легко нагоняли страх.

И сразу было видно, кто как себя вел: как мужчина или как мерзкий койот. Вот тогда Камба, Чинголо и другие подонки впервые показали свое омерзительное нутро «кандидатов в бойцы». Эусебио и Чинголо во время первого налета наложили в штаны и обмочились. А Таня, которая вела себя бесстрашно, успокаивала их потом, как старшая сестра, и стирала запачканные говном штаны этих подонков. Француза еле отыскали: он забился под корягу метрах в трехстах в глубине сельвы и не хотел выходить.

Француз и Пеладо не давали Рамону покоя. На каждом привале они, как клещи-гаррапатос, буквально впивались в него, е давая отдохнуть, лихорадочно приводя свои трусливые доводы. Рамон почти с ними не спорил, лишь молча глядел им в глаза. Сколько правды в том, что он о них думает, говорил этот взгляд! Я бы после такого, честное слово, пустил себе пулю в лоб. Но их драгоценные шкуры выдержали и это.

И тогда он принял окончательное решение. Он последовал непреложному для себя закону – закону человечности…

Отряд разделился на две группы. В первую – группу авангарда во главе с самим Рамоном – вошли наиболее выносливые и боеспособные. Нам предписывалось без остановок двигаться к северу и, проскользнув сквозь армейские патрули, вывести парочку в район Кочабамбы.

Во второй – тыловой – группе остались обессиленные и больные. И «кандидаты в бойцы», как их называл Рамон. А по сути – «кандидаты в предатели», «камбы», слизняки-переростки…

III

Приказ о разделении, словно мачете, рассек наш отряд пополам. Это произошло неподалеку от Белла-Висты – нескольких убогих хижин с до смерти перепуганными крестьянами, на берегу небольшой речушки Икиры. Мы молча обнялись со своими боевыми товарищами и тронулись в путь. Только Фернандо и Таня замешкались чуть поодаль…

Он держал под уздцы свою лошадь, и тяжело навьюченное животное скрывало их от любопытных глаз. Казалось, они о чем-то беседуют. Но, проходя мимо, я невольно обратил внимание на молчание, ядовито-зеленым саваном нависшее над ними.

И оглянувшись, увидел…

Словно вспышка фотокамеры, мимолетный взгляд навсегда запечатлел этот момент в моем сердце. Лицом к лицу, на расстоянии меньше вытянутой женской руки, они молча смотрели друг другу в глаза. Фернандо стоял вполоборота спиной, и лицо его скрывали пряди выбивавшихся из-под берета косматых волос и курчавившейся бороды.

А Таня…. Нельзя было смотреть на нее без боли…. Все тело ее колотила крупная дрожь. На ее прекрасном лице, запрокинутом вверх, к нему, пылал яркий болезненный румянец, и крупная испарина покрывала потный лоб с прилипшими белыми прядями… Уже несколько дней ее лихорадило, по ночам она бредила и металась в своем гамаке, словно связанная, непрерывно бормоча что-то о том, чтобы ее зачислили в отряд полноценным бойцом и дали винтовку.

Фредди Маймура, поступивший к нам добровольцем, днем и ночью за ней ухаживал. Придя в отряд, он имел за плечами диплом медика, молодость и уйму прочитанных о революции книг. «Бумажные представления», - как шутил командир.

Что ж, бумага хорошо горит, и он постоянно вспыхивал, споря о судьбах мирового марксизма. Именно так, не иначе как во вселенском масштабе. У него еще только начинала пробиваться борода…

Действительно, спорить у Маймуры не получалось: каждый приводимый им довод шипел, будто его, раскаленного докрасна, только что вынули из кузнечного горна. И вот так, с горячностью, он их выпаливал, один за другим, чуть что – обижался, а потом мог целыми днями не разговаривать.

Фредди очень дружил с Просфорой – Антонио Хименесом – одним из лидеров боливийского комсомола. Тот тоже добровольно примкнул к отряду. Как только узнал о партизанском движении, сам разыскал Коко. И не испугался анафемы боливийской компартии. Впрочем, мы все получили отлучение от епархии Монхе…. А эти двое – Просфора и Маймура – их убеждения на самом деле были замешаны на святом тесте. Их убеждения – вера в справедливость и истину – натянутые, как струны на гитару максимализма, звонко звенели при малейшем прикосновении.

Поэтому и Таня их так отмечала. Их души жаждали гармонии, а ее зоркое сердце обладало способностью разглядеть еще в скорлупе живой комочек цыплячьего солнышка – будущего нового человека. Хотя ее отношение – эту горячую смесь материнства и заботы старшей сестры – как теплый, уютный охранительный покров Пречистой Девы, ощущал на себе каждый из нас…

А Фредди Маймура…. Его отношение к Тане напоминало молитвенное обожание. Как рыцарь-странник в услужении у своей госпожи, совершающий подвиги во имя Прекрасной Дамы…

Хотя все мы, пожалуй, тогда пребывали в состоянии влюбленности в Таню. В ее взглядах и повседневных заботах о каждом – ведь она обстирывала нас и обшивала нашу одежду, неотвратимо превращавшуюся в обноски, - брезжили проблески той любви, которую каждый оставил дома и по которой теперь тосковал.

Тоска, ноющая и навязчивая, как фантомная боль, в ампутированной конечности.… Это началось еще в Каламине, и чем дальше, тем тяжелей и мрачнее…

IV

Тоска по дому, по родным, по любимым преследовала нас по пятам, обретая черты реальности в наших воспаленных мозгах, неотступно дыша в затылок, пока мы продирались сквозь нескончаемые заросли. Но тогда еще мы были отрядом, единым целым…

Многие, особенно кубинцы, переняли у своего командира привычку вести дневник. Позже это вышло нам боком, но поначалу Рамон приветствовал, когда на привале бойцы доставали свои блокноты и принимались что-то записывать. Он говорил, что дневник полезен для анализа ситуации и самодисциплины. Исподволь дневниковые «десятиминутки» превращались в любовные монологи в адрес дома. Покачиваясь в своих гамаках, не замечая тучи назойливых москитов, они корпели с отрешенными взглядами, с карандашами и ручками в почерневших, истресканных пальцах, бормоча под нос, словно в бреду, драгоценные имена. Пачо постоянно твердил о своей ненаглядной Тэрри, Вильегас покрывал нескончаемыми поцелуями Гарри и Кусти.

Сан-Луис – малыш Роландо, как с теплотой величал его командир, - который всем нам, даже боливийцам, казался воплощенным духом первобытной индейской сельвы, бесшумный и хищный, как молодой ягуар, Сан-Луис не давал себе ни минуты отдыха, пытаясь утопить в беспрерывном физическом действии – в разведывательных вылазках, охоте и рубке мачете – свою тоску по любимой жене и маленькому Элисето.

Тума привычки вести дневник так и не заимел, хотя со времен Сьерра-Маэстры, когда он четырнадцатилетним подростком, как Сан-Луис, Вильегас и многие другие, примкнул к повстанческой колонне Че Гевары, неотступно, в течение нескольких лет везде следовал за своим командиром, став его охранительной тенью. Во время привала Коэльо тут же принимался вслух мечтать о том, как он возьмет на руки своего сына, Коэльо-младшего. Он каждому показывал фотографию сына. Я прекрасно помню этот попорченный влагой и потом плохо проявленный снимок с расплывчатым изображением младенца. Отографию привезла Таня еще в Каламину, в свой первый приезд. Тогда нам казалось, что в лагерь приехала добрая фея: для каждого у белокурой красавицы были подарки и письма из дома. А мне она передала привет от Марии…

Для Тумы дом становился навязчивой идеей, и Рамон, с особой, отеческой заботой пекшийся о нем, о Роландо, Вильегасе, с тревогой советовал Коэльо следовать примеру товарищей, не превращать ностальгию в ежедневную пытку, и поверять свои мысли бумаге, а не бездушным джунглям. Первенец Тумы, Коэльо-младший появился на свет уже после отъезда отца в Боливию...

Но и сам Рамон не все поверял своей записной книжке в шикарном кожаном переплете. Иногда, когда Ньято заваривал матэ из неприкосновенного запаса, когда дурманящий аромат проникал в наши ноздри, командир вспоминал об Алейде, о детях, о родных, живущих в Аргентине. Он снова и снова просил Таню рассказать ему, как выглядел отец во время их встречи, о чем говорил Роберто, как похорошела Пототина и как там Беатрис. Командир переспрашивал и уточнял какие-то малоприметные, никчемные на первый взгляд подробности.

Таня ездила в Аргентину в феврале, по личному поручению Рамона, как раз тогда, когда мы, как мухи в липкой паутине, судорожно бились в непроходимой сельве во время нашей первой, тренировочной вылазки.

Она вновь и вновь, слово в слово, старательно пересказывала командиру приветы и напутствия от тети Элисии, которыми та сопроводила свою посылку для племянника. Плодами этой посылки из Буэнос-Айреса теперь пользовался весь отряд. Неприкосновенный запас матэ, к которому мы то и дело прикасались с благословения командира…

Таня, самозабвенно заботившаяся о нас, становилась единственным воплощением того недоступного мира, которым так ароматно пах для нас налитый в котелки налитый в котелки парагвайский чай. Подсознательно мы словно укутывали эту мужественную женщину в плащаницу острой мучительной ностальгии по своим семьям, наделяя ее чертами своих возлюбленных, оставшихся в недосягаемой дали кубинских и боливийских «Манил».

Мы отчаянно судорожно пытались зацепиться в памяти за что-то незыблемое и светлое и, зацепившись, держались уже до последнего, не поддаваясь мрачному мороку засасывавшей нас зеленой трясины.

Сопротивлялись из последних сил… Монотонно позвякивавший котелком рюкзак шедшего впереди в твоем сознании вдруг заслоняют картины общения с матерью и отцом, твоих игр с братьями и мальчишками из соседней деревни. Они наплывают одна за другой, как огромные белые птицы, заслоняя бред повседневности своими широкими крыльями…

Я до мелочей, на которые раньше не обращал никакого внимания, восстанавливал в памяти дни в своем доме. Теперь, в джунглях, их окутывал какой-то необъяснимо волшебный свет. Мы с отцом засветло поднимались, чтобы пораньше начать прополку маиса или полив. Вспоминалось, как младшие сестры приносили нам в поле еду, и нежные сестринские любовь и забота отчетливо проступали в плавных и сосредоточенных движениях их маленьких пухленьких ручек, расставлявших кувшин с молоком и мисочки с тамили на куске холста, расстеленном прямо на кукурузных стеблях. Вспоминались их невинные расспросы по любому поводу, которые меня так раздражали, их испуганные милые личики и надувшиеся от обиды пухленькие губки, когда я непростительно грубо им отвечал…. И я ощущал со всей обнаженной зримостью откровения, доступной лишь после нескольких суток нескончаемого недоедания и недосыпания, как нежно и глубоко они меня любят. И братья, и родители. И как я их люблю. И именно ради них я сейчас иду с винтовкой по сельве. И тогда, весь во власти этого откровения, словно пытаясь загладить вину и наверстать невозвратно упущенное, я начинал разговаривать с ними:

с сестрами, с отцом, с матерью. Про себя, как мне казалось. Но тут, не сбавляя шага,

ко мне тяжело разворачивался лопоухий Чапако – Хаиме Арана, шедший впереди, и раздраженно просил, чтобы я прекратил бубнить себе под нос, так как ему это действует на нервы.

И еще я представлял Марию. Но совсем по-другому. Во мне звучал ее голос,

с жаром говоривший о смысле национальной революции и о борьбе с догмой, борьбе, символом которой стал команданте Че. И тогда палящее марево влажного, вязкого воздуха, сквозь который мы продирались, как через заросли, превращался в ее горячее дыхание, опалявшее мое лицо. Ее глаза, горящие, сверкающие ослепительно ярким светом идеи, захватывали меня без остатка. И я наяву переживал уже другую картину, где глаза Марии оставались такими же страстными и горящими, но она – совсем другой. Без своей воздушной маечки, без потертых джинсов… Мы уже не сидели под красным абажуром с бархатными кисточками, разделенные кухонным столом. Ее завораживающий голос шептал совсем другие слова, а тело, обжигающе-горячее, обнаженное, сплеталось с моим так же неистово, как нескончаемые совокупления бесстыдно-голых, сверкающих гладкой зеленой кожей лиан и ветвей вокруг…

V

Фредди Маймура.… Как-то он принес Тане цветы: несколько зеленых стеблей

со свисающими, как колокольчики, светло-розовыми и белыми бутонами. Ее уже мучила лихорадка. Таня сильно страдала, но изо всех сил старалась держаться. И только немая мука, застывшая на ее лице, без слов и стонов говорило, чего ей это стоило. Но лицо! Весь ее облик уже мало напоминал ту белокурую фею, божественно-завораживающую Таню-партизанку, которая встречала нас на пороге своей квартиры в Ла-Пасе.

На привале она полулежала, прислонившись мокрой спиной к дереву, сложив свои белые тонкие руки на часто-часто вздымавшемся животе. Она взвалила на себя непосильный груз. Что ж, каждый служение идее понимает по-своему. Она понимала идею так, как ее командир: лучший способ сказать – это сделать.

На протяжении полутора месяцев ее нежные белые руки, созданные для гитарных струн и клавиш аккордеона, для исполнения чарующих балетных па, стирали нашу одежду, штопали дырки на наших изодранных колючками брюках, накладывали компрессы и отирали пот и испарину со лбов мечущихся в лихорадке. Но колючие заросли, враги, голод, болезни, с остервенением, с новой, неистощимой злобой рвали на клочья нашу одежду, наши тела и души.

И вот ее руки, безжизненные, словно из воска вылепленные, покоятся на ее часто-часто вздымающемся животе, и вся она, безжизненно-бледная, как-то скрючена. Как надорванная струна…. И Фредди молча, торопливо и крадучись подходит к ней и бережно кладет на эти руки цветы…. Все, несмотря на то что смертельно устали, невольно улыбнулись, увидев, как засияло лицо Тани. И Фернандо тогда не сдержал улыбки…

Она и Густаво Мачин по прозвищу Алехандро на подходе к реке Икири стали совсем плохи. Плелись, едва переставляя ноги, в самом хвосте отряда. И многим приходилось несладко. Хоакин совсем изнемог от усталости и своей полноты, которые не брали ни утомительные переходы, ни хроническое недоедание. Почти все страдали животами, а у Мойсеса Гевары начался кровавый понос. «Язва открылась», - осмотрев его, констатировал Рамон.

Порой Мойсеса мучили такие резкие боли, что он с криком, схватившись за живот, замирал прямо на марше. Он стоял так несколько минут, пережидая приступ, не в силах сдвинуться и освободить проход по тропинке, согнувшись под тяжестью рюкзака, с искаженным мукой лицом. А шедшие следом обходили его. Кто молча, а кто-то – раздраженно ворча.

И странное дело, больше всех недовольными оказывались те самые «кандидаты в бойцы», которых Мойсес Гевара и привел в отряд. «Порченые», по выражению командира…

Рамон на каждом привале справлялся о состоянии Тани, впрочем, как и о самочувствии остальных больных. С непроницаемым лицом выслушивал новости и становился все мрачнее. Он не выдержал, когда у Мачина температура оказалась 38, а у Тани перевалило за 39…

Когда отряд разделился, Рамон доверил Маймуре следить за ее здоровьем. Таня, словно в горячке, твердила, что она сможет идти с авангардом... Впрочем, температуру сбить не удавалось…

VI

Они расставались, чтобы больше никогда не увидеться. В этой жизни… Она смотрела на него снизу вверх. Немой вопль страдания звучал в ее воспаленном взоре. Казалось, никакая сила не заставит ее отвести на миг взгляд от его лица. Трудно обозначить каким-то одним словом необъятную гамму чувств и эмоций, которые, словно океанские волны, гряда за грядой, накатывая вместе со слезами, туманили воспаленный, но все равно невыразимо прекрасный взор ее изумрудно-лазурных глаз. Обожание и мольба, восторг и обреченность.… Весь ее взгляд воплощал какую-то невысказанную просьбу, накалом ожидания напоминая последнее желание приговоренного.

Но Рамон в этом желании отказал. Он положил свою руку ей на плечо (до этого он бережно поддерживал ее под локоть).

- Это невозможно. Прощай… - глухо долетел до меня его баритон.

«Это невозможно»… О чем молила его Таня? Конечно, о том, чтобы он взял ее

с собой…

Расставание отразилось очень болезненно на каждом – от командира до рядового. Мы словно чувствовали, что больше никогда не увидимся. В этой жизни.… Поначалу,

в спешке, мы не очень на этом зацикливались. Француз и Пеладо очень спешили поскорее покинуть отряд, поторапливали командира. Рамон даже однажды сорвался после утомительного марша: накричал на Француза, когда тот в очередной раз привязался

к нему со своими разговорами.

Командиром арьергарда Рамон назначил Хоакина. Хоакин – Вило Акунья.… Ни до, ни после похода мне не приходилось встречать более неразговорчивого человека. Своей молчаливостью и сетью глубоких морщин на лице – лице нестарого, но бывалого человека – он напоминал гранитную глыбу. Эти неподвижные морщины казались складками каменной породы. Он умел прятать в них боль страдания. А страдать Акунье приходилось почти с самого начала – сперва от своей тучности. Во время тренировочного февральского похода он постоянно плелся в хвосте нашей цепочки. Тогда нам казалось, что командир намеренно тянет эту цепочку между каменистым молотом сельвы и наковальней страданий. Чтобы сразу закалить нашу цепь, протащив ее по всем девяти кругам ада.

И ропот многих из нас, особенно боливийцев, останавливало лишь то, что скрепляющим, главным звеном этой цепи был Рамон, и он так же, как все, закалялся в адском горниле…

А Хоакин… Он, которому было хуже многих, может быть, хуже всех… Он

не роптал. Со временем его полнота перешла в нездоровую одутловатость. Опухшие ноги, живот, болтающийся, как мешок с остатками зерна. И неодолимая жажда, которой он начал мучиться намного раньше остальных… Рамон подозревал у него сахарный диабет.… Но никто не мог ему помочь. Лекарства отсутствовали. Только таблетки от поноса, от простуды и температуры.

Вило Акунья отказывался от таблеток и уповал на свою волю борца. Лишь благодаря ей он не давал себе превратиться в развалину. Не зря Фернандо назначил Хоакина своим военным заместителем, начальником штаба, а потом – командиром тыловой группы…

VII

Мы уходили, а они оставались там, сгрудившись на обрывистом берегу Икиры. Приказ командира, как всегда, врезался в память лаконичностью отточенного лезвия мачете: проявить свое пребывание в районе, чтобы отвлечь силы карателей от авангарда. По истечении трех дней Хоакину предписывалось оставаться в «Красной зоне» и не вести никаких боевых действий. Просто дожидаться возвращения Рамона.

«Просто дожидаться нашего возвращения»… Так сказал Рамон, уже на ходу, обернувшись. А джунгли полнились треском цикад, щебетом и трелями птиц, звуками леса, шумливо напоминая о жизни, спрятанной за окружавшими нас отрешенно-зелеными стенами.

Гранитные складки лица Хоакина, лучи солнца горящие золотым огнем в уложенных (аккуратно и женственно, несмотря… вопреки…) локонах Тани, немногословный гигант Браулио, чья черная кожа на фоне обескровленных товарищей становилась еще черней и блестела в солнечных бликах, словно облитая нефтью…

Неподвижно стоящие, сидящие на земле и на корточках, прислонившись к стволам деревьев; тощие, в грязно-серой одежде, с измученными, мертвенно-бледными лицами… Они совершенно не вписывались в окружавшее их буйство красок и сочной зелени. Речушка за их спинами торопливо и живо несла свои воды, пуская в глаза отсветы солнечных бликов. И мы, вслед за ней, чувствуя на себе их неотрывные взгляды, несли рюкзаки. Следом за своим командиром, торопливо, не оборачиваясь. Будто, обернувшись, ты мог увидеть – нет, услышать – их отчаянные немые оклики, которые в одночасье, без слов, рассказали бы – нет, прокричали – всю черно-белую правду о трагической невозможности нашего расставания…

VIII

Странно.… В испанском поточная вода – agua corriente – означает то же, что и вода живая – agua viva. А стоячая? Разве не называют ее еще мертвой водой – agua muerta?

Мы – группа авангарда – спешили вслед за течением реки, словно нас кто-то подталкивал прочь – туда, к спасительному северу «Красной зоны». А они оставались

на берегу, неподвижные, обреченные…

Кто знает, может быть, перед ними уже расстилалось непроглядное зеркало брода Йесо – безъязыкое, леденящее своей тьмой. Такое же, как мертвая гладь озера Пириренда.

Что ж, отряд Хоакина выполнил приказ. Они проявили себя, но «три дня» ожиданий спасительного авангарда превратились в месяцы выморочных блужданий по сельве. Они с нами так и не встретились.… Тогда уже пустота начала сочиться из джунглей, заставляя две рассеченные половинки единого целого отчаянно и обреченно кружить в завораживающем танго одиночества…

Они проявили себя… Да так, что душегуб Баррьентос приказал бросить на истребление арьергарда отборные части рейнджеров – полк Манчего и более полусотни солдат и офицеров из других армейских частей. Как бойцовских псов, инструкторы из Пентагона и ЦРУ натаскивали их на запах партизан в течение нескольких месяцев. Овчарня, которую они гордо именовали тренировочным лагерем, расположилась

в «Эсперансе», на бывшее сахарном заводе. В пятидесяти милях к северу от Санта-Крус, недалеко от моей деревни…

Там разместили они свою учебную псарню, там бульдоги-янки с налитыми кровью глазами орали на бессловесных тварей в армейской форме, пинали их, изрыгая потоки своих fuck, ускоренно обучая брать след партизан, рвать клыками на клочья партизанское мясо…

А след уже взяли. Пустота начала сочиться из джунглей… Операцию по истреблению партизанского арьергарда возглавляемого Хоакином, уже обглодали, обсосали до косточки, до костного мозга. Баррьентос, этот слезливый кайман-душегуб, даже дал операции название «Синтия» - в честь своей пятилетней дочери. Он сделал это по совету сентиментальнейших янки, этих ягнят с глазами стервятников. Он уступил их лирической просьбе. Ведь у них есть слабость: устраивая очередное изуверство, с реками крови и без вины истерзанными женщинами и детьми, мальчиками и девочками до пяти лет и старше, давать своей резне, или ковровому бомбометанию, или прочему зверству исполненное поэзии и лиризма название.

А может быть, слезливый кайман послушался другого своего задушевного военного советника – «лионского мясника» Барбье[X1] ? Этот маньяк, пахнущий протухшими задворками скотобойни, с глазами, покрытым кафелем морга, от души снабжал нового хозяина своими задушевными советами душегуба на всем протяжении войны с Национально-освободительной армией Боливии.

IX

- Надежда умирает последней, - как-то сказала Таня.

Она сказала это как раз после нашего возвращения из тренировочного похода. Зверского похода, как окрестил го командир. Сельва, встретившая нас поначалу райскими картинками разноцветных бабочек, порхающих среди буйной растительности, пенистых водопадов и журчащих родников, вдруг раскрыла свой зев. Мы заглянули в самую его глубину. Оттуда тянуло сыростью трясины и могильным холодом пустоты, способным лишить любой надежды. Двое сгинули в этой трясине – несчастный Бенхамин Коронадо и Карлос, Лорхио Вака, с которым мы делили горсть маиса в Альто-Бени, один из лучших партизан-боливийцев, по словам командира.… Уже тогда пустота проникла в наши души, уже тогда Рамон впервые вслух произнес: «В «Красной зоне» нам вряд ли «светит» успех…»

Мы, как потерпевшие кораблекрушение на свет маяка, брели к лагерю

в Ньянкауасу, надеясь избавиться от жажды и голода, неотступно, как стая гиен, шедших за нами по пятам в течение всего Зверского похода. Однако то, что ожидало нас, оказалось страшнее наших «гиен», которых мы привели в Медвежий лагерь на хвосте.

Полицейские подняли над Каламиной свой флаг.… В наше отсутствие из лагеря дезертировали Рокабадо и Барреро. Они пришли с Мойсесом Геварой. Но лучше бы они не приходили. Лучше бы они остались догуливать свой карнавал, допивать свою чичу

в Катави, тиская заляпанные шахтерской сажей задницы своих подружек…

Гиены предали всех. Высунув языки из своих зловонных пастей, они еще

в Каламине скумекали, что к чему, и при первой возможности сбежали. Они приползли

в Камири на брюхе и выложили там все, что запомнили. А запомнили их гиеньи мозги достаточно. Похотливые твари в подробностях, мельчайших и сочных, описали белокурую партизанку, а также рассказали о джипе, на котором она привезла их в Камири. Джип тут же обнаружили, вместе с оставленной в нем Таниной записной книжкой. Вскоре ищейки нагрянули в Мирафлорес – фешенебельный район боливийской столицы. Здесь, в квартире с прекрасным видом на Котловину и заснеженную Илимани, проживала Лаура Гутьеррес Бауэр, хозяйка обнаруженной в Камири машины. Тупоголовым посланцам каймана Баррьентоса за компанию с их наставниками-янки пришлось прослушать километры пленки – около сорока часов магнитофонных записей. Но, кроме песен живущих в высокогорьях индейцев кечуа и аймара, они ничего не нашли. Что ж, горское пение, подобное парению кондора, эту звучащую душу Боливии клещи-гаррапатос приняли за шум ветра.

Больший эффект дала найденная фотография, запечатлевшая белокурую собирательницу фольклора в компании сеньоров сопрезидентов – Баррьентоса и Овандо. Как же вытянулись собачьи морды ищеек, когда предатели опознали в знакомой главнокомандующих сеньоров, их досточтимых боссов, террористку и революционерку, «правую руку» Рамона. Таня-партизанка!

- Потеряно два года хорошей, терпеливой работы, - сказал нам Рамон после известий о предательстве и переданного по коммерческому радио сообщения о разгроме городской подпольной сети.

Он выключил транзистор. Лицо его стало еще более непроницаемым, а взгляд – пронзительным. Мы стояли, будто остолбенев. Будто из радиоприемника вылетела молния и поразила всех нас. У меня из головы не выходила Мария. Что с ней? Жива ли она?

Мойсес Гевара замкнулся и ходил в одиночестве по кромке Медвежьего лагеря, возле самой сельвы – почерневший, как перепаханное маисовое поле. Это он привел подонков в лагерь и теперь во всем винил себя. Тогда Мойсес и начал впервые жаловаться на боли в животе…

А Таня… Сложно определить ее тогдашнее состояние. Она очень тревожилась о судьбе оставшихся в Ла-Пасе товарищей, особенно о Лойоле Гусман и Марии. И в то же время… просто светилась от счастья. Ведь отныне она вынуждена оставаться рядом с командиром.

- Надежда умирает последней, - говорила Таня.

А Рамон ей ответил тогда:

- Надежда не умирает никогда…

X

Четыре месяца отряд Хоакина блуждал по сельве. Они выполняли приказ, не покидая «Красную зону». Они до последнего верили, что дождутся своего командира. Отходя от Ньянкауасу на юг, они подобрались почти к самой границе. На горизонте, в синей дымке, золотистом свете лучей тонули отроги аргентинских Анд. Родина Рамона и Тани манила к себе, обозначая путь к спасению и надежде… Звонкое эхо шепотом гор отражалось в горячечном сознании больных, обессиленных партизан. И каждый невольно повторял вослед своими потрескавшимися, опухшими губами: «Приди… приди… отдохни на моей материнской груди.… Приди… приди…

Но отряд Хоакина повернул обратно. Они снова направились вглубь «Красной зоны». Там для них брезжила единственная надежда, единственное спасение –

в воссоединении со своим авангардом. «Вновь увидеть товарищей, вновь услышать командира…» А зона тем временем действительно краснела, напитываясь кровью, сочащейся из изодранных, стесанных, исцарапанных ног, из незаживающих ран.

След уже взяли, пустота сочилась из джунглей. Все из-за этих гиен, будь они прокляты… Чинголо и Эусебио.… Уже тогда с ними почти никто из отряда не разговаривал и не общался. Словно боялись. Боялись, что трусостью можно заразиться. Как чумой. Но и между собой они вели себя, как гиены. Ссорились постоянно, в основном из-за еды. Из-за пищи они, казалось, были готовы вцепиться друг другу в глотки. Они на глазах превращались в животных…

Но когда делили на всех скудные порции кукурузных зерен, или остатки лапши, или кусочки вяленой конины с кишащими в ней червями, то делили и на них, вместе с Хоакином и Таней, вместе с Маймурой… Они рвали на крошки между собой пайку Пинареса, безрассудного команданте, накликавшего столько бед на отряд неумением себя контролировать, бесстрашного до безрассудства, пайку Касильдо Кондори, деревенского парня из окрестностей Вальягранде, который сумел стать истинным партизаном и надежным товарищем. И доказал это с винтовкой в руках, один против десятков солдат, прикрывая отход остальных…

Гиены делили между собой и святой хлеб Просфоры[X2] , который в одиночку во весь рост пошел на солдат, отвлекая внимание от остальных, скрывшихся в джунглях по приказу Хоакина. Все они погибли, а гиены – Кастильо, Чинголо, Эусебио Тапиа – продолжали жить и намеревались спасти свои смердящие шкуры любой ценой, даже ценой жизни своих боевых товарищей…

На одном из привалов Карлос Коэльо рассказал нам эпизод из его, как он сам сказал, «приключений в Африке»… Там он, как и здесь, как и в Сьерра-Маэстре, выполнял свою миссию «неотступной охранительной тени Фернандо». Его голос, даже когда он говорил почти шепотом, звучал по мальчишески резко и звонко, а между деревьев покачивались гамаки командира и других бойцов – тех, кто повалился спать, не в силах дождаться, пока приготовится пища.

Ньято вместе с Коко, только что сменившиеся из патруля, взялись приготовить тамили – острое блюдо боливийской глубинки – толченые зерна маиса с перцем и мясом. В качестве мяса Ньято использовал вяленую конину – остатки лошади командира. Ее

по приказу Фернандо мы прикончили неделю назад. Все эти дни мы кружили вокруг Белла-Висты. В маршрутах наших передвижений, выбираемых командиром, сквозило отчаянное стремление отыскать тыловую группу Вило Акуньи. Мы дважды спускались

к Масикури, прочесывали русло реки Юке, плутали вокруг озера Пириренда. Но все тщетно. Ни в одном из условленных мест дозоры не обнаружили даже следов пребывания наших товарищей. Пустота сочилась из сельвы.

К тому времени мы уже вывели к Муюпампе Француза и Бустоса. И еще одного гринго. Тот ослепительно улыбался своим белозубым «чи-изом», назывался Россом и выдавал себя за журналиста, обещал опубликовать в прессе наше воззвание. Но его

по-лисьи прищуренные глазки метались по сторонам, как пойманные зверьки в клетке у торговца передвижной лавки. «Для бескорыстного журналиста у него слишком холеная морда», - сказал о нем Рамон. – Он пришел торговать нашими душами».

Тогда, на привале, мы уже знали, что Француз и Пеладо арестованы и что они стали давать показания. Тогда командир уж приказал называть его Фернандо, так как из-за признаний Француза и Бустоса властям стало известно, что отрядом командует никто Рамон. Об этом ежедневно на все голоса трезвонили радиостанции.

Конечно, тогда мы не могли знать, что их подвергли пыткам, избивали, имитировали расстрел, засовывая в рот дуло пистолета.… Слишком хотели они поскорее выбраться, поскорее вытащить свои шкуры из пропахшей кровью «Красной зоны»…

Француз разболтал им о континентальном охвате герильи и о том, кто стоит во главе Материнского фронта. А Бустос Пеладо даже нарисовал наши портреты. Но он выполнил главный приказ Рамона: ни за что не выдавать главную цель Материнского фронта, тот горизонт, к которому устремлялись все помыслы командира. Бустос ничего не сказал об Аргентине, о подпольной сети в Буэнос-Айресе и в северных провинциях. Среди хруста ломаемых пальцев, среди глухих, отбивающих почки, рвущих внутренности ударов кованых сапог он попытался сберечь сокровенную тайну своего командира… Ковчег завета Рамона…

В конине копошились черви, и Ньято шутки ради предложил червей не очищать. «Больше мяса получится». На что Адриасоль громко и мрачно ответил: «Можешь наскрести их как раз на свою порцию». Они все время ссорились из-за еды. И тогда Карлос Коэльо, Тума, шикнул на них, знаком показав на гамак командира.

Фернандо только что с помощью ингалятора погасил приступ кашля, и теперь из его гамака, обтянутого москитной сеткой, доносилось глубокое, ровное дыхание спящего. Сидевшие у костра все как один облегченно вздохнули.

А Тума добавил: «Мы же не гиены, чтобы ссориться из-за червей». И рассказал, что в Африке, когда они передвигались по ночам, первое время он никак не мог привыкнуть к преследовавшим их по пятам странным звукам. Возня и сопение, жуткие, похожие на лай, и хохот, и плач ребенка звуки. А местные объяснили: это гиены. Их привлекает запах крови раненых бойцов, запах воспаленных ран. Потом Туме доводилось видеть этих тварей, вконец обнаглевших, и днем. Вид их был еще омерзительней, чем издаваемые ими звуки, рассказывал Тума, и его передергивало – даже воспоминания вызывали у Коэльо дрожь… Гиены не чурались ничего.… Любые остатки еды, даже обрывки окровавленных бинтов, даже фекалии партизан… «Частенько, не выдерживая, я пристреливал одну или двух, - признавался Тума. – Так остальные тут же набрасывались на еще не остывшие трупы сородичей, и начиналась жуткая свалка. Они рвали друг дружку на части. И мы принимались палить в самую кучу, которая копошилась бурой пятнистой шерстью и кровавым мясом.… Тогда эти твари на пару дней исчезали…»

XI

Это черным по белому проступило на их гиеньих мордах еще там, в Каламине и Медвежьей пещере, после первых вылазок и переходов. «Мы сбежим при первой возможности…»

Их мерзкие физиономии, как лужи с протухшей водой, отражали пакостное нутро трусов и предателей. После дезертирства Рокабадо и Барреро, после первой стычки с войсками, в которой погиб Блондин, мы хотели расправы. Пинарес и Фредди Маймура требовали расстрелять солдат, взятых в плен. Чтобы они не привели армейские патрули по нашему следу. Но Фернандо приказал всех отпустить. И так мы поступали. Всегда. И тогда Инти поддержал командира.

Но когда в этих «камбах» наконец окончательно вызрел предатель, Инти сам стал настаивать: «С ним надо что-то сделать!..» И многие его поддерживали. Кто-то, тот же Маймура, Антонио Хименес по прозвищу Просфора, вслух говорили о том, что лучше их расстрелять, чем тратить на них еду.

Но Фернандо был против. Один. «Они идут с нами…» - эти слова командира тогда перевесили все, в горячности произнесенное нами. И ответ командира на запальчивые доводы Маймуры был спокойно-категоричным.

- У каждого из нас своя дорога. Ходи своими путями и не спеши прерывать чужой путь. Делай, что должно, а время покажет, суждено ли тебе превозмочь и стать человеком…

Они шли с нами в одной цепочке, делили с нами еду и тепло у костра. Но черви уже точили изнутри их гнилые души…

Они остались там, в отряде Хоакина, чтобы сделать свое черное дело. Уго Сильва по прозвищу Чинголо и Эусебио Тапиа, две гиены, ночью украдкой покинувшие своих обреченных товарищей. Они безоглядно ломились сквозь джунгли, о запах больной человеческой плоти неотступно преследовал, гнался за ними по пятам, заставляя трепетать их звериные ноздри.… А потом они визжали под коваными сапогами полковника Рене Терана, покрывая деревянные полы следственных кабинетов кровавой пеной. И они пообещали. И то, с каким сладостным старанием они взялись выполнять обещанное, свидетельствовало об одном: кованые сапоги Терана всего лишь «помогли» этим признаниям вырваться из самых глубин их нутра, зловонного и гнилого.

И они вернулись. И привели с собой солдат и рейнджеров, натасканных янки на поиск окровавленных партизанских следов. Сильва привел эту свору к пещерам. Ко всем четырем, где мы так старательно и надежно укрыли боеприпасы, оружие и консервы. Там были спрятаны лекарства, в том числе ампулы и таблетки против астмы Фернандо. Там лежали документы, пленки и фотографии членов отряда. И снимки Фернандо.

Мне никогда не забыть тот день, когда мы слушали по радио новость об этом. Мы ничего не ели в тот день. И не пили. «Черный день», - прохрипел Фернандо, выключив транзистор. Како ему было сознавать, что теперь он остается один на один с болезнью, которая уже сомкнула у него на горле свои костлявые пальцы? Но мы не догадывались, что у черного бывают оттенки и что крайняя степень черного – пустота…

А пустота уже начала сочиться. Они уже взяли след, и сельва все теснее сжимала свои удушающие тиски вокруг отряда Хоакина.

XII

Онорато Рохас

Онорато, пожалуй, был одним из немногих крестьян в «Красной зоне», чье расположение мы заслужили. За все время пребывания там. А ведь именно на кампесинос и рассчитывал Фернандо. В первую очередь. Наша герилья была призвана зажечь их сердца, заставить проснуться их погруженное в сон сознание. Но сплошным, непроницаемым для свежего воздуха одеялом покрывала их головы душная сельва. Наш призыв, казалось, тонет в этой зеленой трясине, не рождая ни эха, ни отзвука. Так нам казалось тогда. Но фантомы и призраки не есть что-то сверхъестественное для

не спавших, не евших, не пивших на протяжении нескольких суток подряд….

Но Онорато можно было доверять. Так мы думали. Так нам казалось. И деваться нам было некуда. В первый раз мы с ним повстречались в начале тренировочного похода. Мы тогда под проливным ливнем, не прекращающимся вторую неделю, сумели переправиться через Рио-Гранде. Командир тогда очень радовался.

- Мы наконец-то пересекли Иордан, - смеялся он, мокрый до нитки, но неунывающий.

Тогда еще все были живы… Сан-Луис, Пачо, Бенхамин и Карлос… Мы смеялись вместе со своим командиром: еще бы, мы выдержали первое серьезное испытание, преодолев эту жуткую реку – неукротимые массы глинисто-бурой воды, несущей в своих бурунах вырванные с корнем деревья и туши животных.… Тогда, между Рио-Гранде и Масикури, мы и наткнулись на хижину Рохаса. Дождь лил, не переставая, и командир сказал нам:

- А может, мы вышли из вод всемирного потопа? А этот крестьянин – голубь

с веткой в клюве.

На нем была простая рубаха из грубого полотна, чистая и свежая. И он действительно напомнил мне голубя. Такой же безразлично-воркующий. От порога на нас с оскаленными пастями кинулись лохматые злобные псы. Все приостановились, и Коэльо вскинул винтовку. И только Фернандо, шедший впереди всех и впереди Онорато, не сбавил шаг.

Как ни в чем не бывало, он подошел к собакам, а они уже виляли хвостами. Наклонившись, он потрепал их по загривку – сначала одну, а потом вторую. Удивительно, как животные любили Фернандо…

Признаюсь, эта сцена произвела на всех сильное впечатление. А больше других – на крестьянина. Не только бесстрашие командира. Вовсе нет.… Еще что-то…

Моро дал его младшему сыну, совсем еще малышу, порошок от глистов. А старший, рахитичный подросток, мучился от гноящейся раны – след от удара лошадиным копытом. Доктор обработал ее дезинфицирующим раствором и сделал мальчику перевязку. Мы купили у Рохаса продукты и мясо, и он проводил нас и показал тропинку в сторону Масикури. И согласился и впредь помогать нам.

Уже потом, когда Баррьентос выпустил в джунгли своих цепных псов, натасканных инструкторами-янки, всех крестьян, проживающих в «Красной зоне», без разбора, подвергли допросам. Их избивали, под пытками требуя рассказать о сотрудничестве с партизанами. Всех, без разбора. В их числе – и Онорато. Через него несколько раз пропускали электрический ток, и его белая полотняная рубаха стала красной от крови, без остановки текшей из разбитого рта и носа. Но Рохас ничего не сказал армейским полковникам о том дождливом февральском дне, когда к нему в дом пришел высокий бородатый человек и злые косматые псы ластились к армейским ботинкам этого человека, словно двухмесячные щенки. Он молчал и лишь отрицательно мотал головой.

И тогда в одиночную камеру избитого, забитого кампесино пришел человек. Вначале Рохас принял его за ангела – так то был чисто одет и так от него душисто пахло. Ногти его сияли чистотой, и ни одна соринка не смела коснуться его блестящих от бриолина, зачесанных назад иссиня-черных волос. Назвался Феликсом Родригесом, говорил с кубинским акцентом, но оказался неизмеримо сильнее ангела.

Он был янки. Речь его походила на его ногти – такая же гладкая, блестящая, без единой царапинки. И лилась она сладко, как мед. Никто и никогда не обещал Онорато такого. Янки положил свою белую, холеную ладонь прямо на окровавленное плечо крестьянина и, глядя прямо ему в глаза, предложил три тысячи долларов США. И еще он предложил ранчо в Штатах, во Флориде. И Онорато сможет выехать туда вместе с семьей.

Если бы только деньги. Но это «ранчо… Флорида… вместе с семьей…» неотступным эхом звучало в оглохших от собственных воплей ушах Рохаса. И он согласился…

XIII

Вило Акунья приказал остановиться и сделать привал. Хотя вряд ли кто-нибудь из девяти, оставшихся в арьергарде, расслышал приказ командира. Слишком слабо прозвучал его голос. За бесконечные недели переходов по джунглям они научились без слов определять, когда Хоакин окончательно выбивался из сил. Это и означало привал.

Фредди Маймура, будто и не чувствуя страшной усталости, тут же с готовностью помог Тане снять рюкзак и, усадив девушку на свой вещмешок, принялся натягивать ее гамак. Таня, будто забытая под деревом тряпичная кукла, так и застыла в том положении, в котором оставили ее бережные руки Маймуры. Они не говорили ни слова, будто экономили силы. И над всем отрядом повисла привычная тягучая пелена мертвой тишины. Наконец Хоакин собрал в себе силы, чтобы произнести:

- До хижины Рохаса рукой подать. Мы дошли.… Теперь все будет хорошо…

Он повторил это «теперь все будет хорошо» несколько раз подряд и, наконец, словно очнувшись, закончил:

- Надо выйти в разведку. Одолеть эти чертовы пятьсот метров…

- Не поминай черта, Хоакин, - откликнулся Густаво Мачин.

Хоакин не ответил. У него не осталось сил на пререкания. В дозор вызвались Мачин и Фредди Маймура…

Онорато Рохас встретил их невдалеке от своей хижины. На его лице – выдубленном ветром и солнцем, испещренном морщинами до цвета жареного кофе, - цвела улыбка. На его сухое, жилистое тело была надета белая полотняная рубаха. Он дал Мачину еду и согласился утром отвезти отряд близлежащему броду. «Там перейдете реку, как посуху», - улыбнувшись, произнес Онорато.

Брод Йесо.… По нему Рио-Гранде можно было перейти как посуху.

Зачин и Маймура не стали заходить в дом. Псы остервенело кидались на партизан, грозя сорваться с привязи. «А помнишь, как эти зверюги ластились к командиру?» - горько усмехнувшись, сказал Мачин своему товарищу, кивая на пасти, исходившие пеной. Маймура как-то странно взглянул на него. Как затравленный зверь. «Но сейчас с нами нет командира…» - произнес он.

А в хижине, затаив дыхание, сжимая винтовки и глядя широко распахнутыми глазами в такие же округлившиеся от ужаса глаза зрачки детишек Рохаса, сидели солдаты из армейского патруля.… Так и сидели они, окаменев от страха, до тех пор, пока партизаны не удалились. И все это время колокольными звонами в их барабанных перепонках отдавался неистовый лай собак.

XIV

Когда Онорато явился в лагерь, гамаки еще не свернули. В предутренних сумерках белая рубашка мелькала в чаще, словно мертвенно-бледная тень призрака. Но в лагере его встретили, как спасителя. Даже несколько окликов – радостных, но слабых и приглушенных – прозвучало в ответ на приветствие кампесино.

- Мир вам! – произнес Онорато.

Почти никто не спал. Несмотря на страшную усталость, свалившую всех накануне. Малярия, босые ноги, покрытые незаживающими кроваво-гнойными ранами, простудная лихорадка, истощение, жажда терзали каждого, не давали уснуть. Почти каждый мучился животом после горячей пищи, приготовленной на ужин из принесенных Густаво Мачином и Фредди Маймурой продуктов.

К партизанской стоянке друга-проводника привел Исраэль Рейес. «Вставайте! Вставайте! – приговаривал темнокожий гигант, не скрывая радости. – Онорато пришел!» Он как раз стоял на часах в предутреннее время. Это он заметил мелькавшее среди черных стволов белесое пятно, это он окликнул шедшего тихим шепотом, от которого лицо кампесино стало таким же белым, как его рубаха. Крестьянин увидел, как черный ствол дерева разделился надвое и заговорил. «Вот духи леса пришли наказать меня за предательство», - подумал крестьянин, и рубаха его вмиг стала мокрой от холодного пота. Но тут белозубая улыбка, ослепительная даже в предутренней мгле, прорезала черный ствол. И кампесино, перекрестившись, понял, что это всего лишь один из партизан – высокий, чернокожий. «Идем» - добродушно произнес он с каким-то странным, похожий на бразильский, акцентом.

Рохас простодушно улыбался, стоя посреди партизан. Он как раз вспоминал, как только что его напугал этот здоровенный негр.

Партизаны, кто со стоном, кто с ворчанием, кто с немой гримасой боли, выбирались из своих гамаков-колыбелен. Вся фигура проводника, одетого в белую рубаху, выражала терпение и готовность помочь, и стоны сменились бодрыми возгласами и репликами. Партизанам казалось, что улыбка на простодушном лице кампесино – это луч спасения, которое ждет их впереди, на том берегу Рио-Гранде. Это отсвет другой лучезарной улыбки, принадлежащей их командиру. И там, на том берегу, они обязательно встретятся и снова станут единым целым – ядром Национально-освободительной армии Боливии под командованием Фернандо…

Неуловимая перемена произошла в сельве. Поначалу еле заметный, но чем далее, тем более настойчивый и густой, солнечный свет просачивался сквозь заросли, тек по глянцу листвы, вспыхивая розовато-оранжевыми отблесками. Солнце вставало!

Рассветные патрули, пробившись к поляне золотыми косыми лучами, как по мановению волшебной палочки, всколыхнули в партизанах новый прилив тихой радости.

- Разбудите Кастильо! Он дрыхнет, как младенец!

- Да, Рейес, этому только соски не достает…

- Помогите Тане.

- Не надо, я сама…

Белокурая женщина попыталась самостоятельно поставить ноги на землю, но чуть не вывалилась из гамака. Если бы ее не подхватил бросившийся на помощь партизан. Тот молодой герильеро с редкой, чуть пробившейся бородой, что вчера приходил к Рохасу вместе с кубинцем. Никогда Онорато не видел такой красивой женщины. Понятно, почему этот юнец кинулся к ней сломя голову. Но до чего же она была худа! Как тростинка. И лицо желто-белое, как пленка в горшке, наполненном козьим молоком.

А как бережно он поставил ее на землю! И все не отнимал руку, поддерживал ее за локоть. Да, лучше бы ей не вылезать из своего гамака. Выглядела она совсем плохо: собиралась с силами, чтобы сделать первый шаг, и на лице ее, каком-то открытом и небывало прекрасном, явственно отразилось, чего стоили ей передвижения по земле. И Рохас вспомнил, как с таким же трудом поднимался его сын, когда мерин чуть не проломил грудную клетку ребенка своим копытом. А потом, когда к нему пришли партизаны и тот, высокий, с невыносимо-пронзительным взором, которого все называли командир Рамон, осмотрел его сына, старший пошел на поправку.

Рохас снова вспомнил взгляд этого человека. Внутри у него все дрожало, и с губ его чуть не сорвался крик: «Не ходите! Ни за что не ходите к броду Йесо!» Да, если бы Рамон был с ними, он так бы и сделал. Он бы еще там, у хижины, предупредил их. У него такой взгляд, что ему невозможно сказать неправду.

Но командира с ними не было. А к хижине вчера пришли эти двое: молодой герильеро и кубинец, который никак не может развязать узел веревки своего гамака. Он заросший и грязный и очень больной и усталый на вид. Как и все остальные. Рохас подошел к нему и помог справиться с узлом.

- Спасибо, - в его взгляде светилась благодарность, и Онорато поспешно отвернулся от этого света, который так мучительно обжигал все внутри.

- Не стоит благодарности, - пробурчал он, возвращаясь на свое прежнее место, возле сгнившего и переломившегося у основания ствола дерева хагуэй.

Да, Рамону он бы все рассказал. Предупредил бы их. Но теперь…

Теперь в голове Рохаса вновь звучал голос янки – сладкий, как мед диких пчел, вкрадчивый, как скольжение змеи. И три тысячи долларов, и ранчо в Штатах заслонили для кампесино, одетого в белую рубаху, эту жалкую кучку обреченных.

XV

Он шел быстро. Слишком быстро. Рейес, чернокожий гигант, который шел сразу за проводником, то и дело окликом просил его остановиться, подождать, пока люди подтянутся. И белая рубаха замирала и терпеливо ожидала. Так Рохас сделал и на берегу Рио-Гранде, у кромки брода Йесо. Он повернулся к воде спиной, словно боялся глянуть в ровное мглисто-зеленое зеркало. Крупная дрожь сотрясала все внутри его, и он, чертыхаясь про себя, поторапливал эту «кучку прокаженных». По уговору, как только они подойдут к реке, он должен был удалиться. И теперь они невыносимо задерживали его. Его, спешащего к семье, к мирной, обеспеченной жизни на ранчо во Флориде…

Индейская цепочка, в которую растянулась группа из девяти человек, действительно грозила вот-вот порваться. Отставание началось уже с Хоакина, шедшего следом. За ним – Мойсес Гевара, с застывшее маской мученика на лице и рукой, словно прилипшей к животу, который беспрестанно болел, словно из него торчит мачете, всаженный по самую рукоять. И так, звено за звеном, каждое из которых, казалось, сейчас может разомкнуться. Мачин Оед, Поло – Аполинар Акино, Вальтер Арансибия, Пако – Чавес Кастильо. Он намеревался удрать из отряда вместе с Чинголо и Эусебио, но трусость не позволила ему сделать даже этого. Но цепочка не разрывалась, словно сцепление обеспечивалось не физической силой и крепостью материала, а чем-то иным – залогом той встречи, что ждет их на том берегу…

Замыкали процессию Таня и Фредди Маймура. Таня-партизанка шла уже без чужой помощи. Месяцы, проведенные в джунглях, заставили ее осунуться, истощили тело. Но тяжелый рюкзак так и не смог изменить статную осанку балерины, горделивый размах ее женственных плеч, а рука, сжимавшая винтовку «М-1», истончившись от голода, стала лишь еще нежней и белее.

Как всегда, Таня сумела привести себя в порядок перед маленьким зеркальцем, прикрепленным к ветке дерева.

«Это дисциплинирует», - приговаривала она, одну за другой выбирая прихваченные губами шпильки.

Теперь, на марше, белокурые волосы Тани были аккуратно уложены и собраны в пучок. Зеленая кофточка и армейские брюки очень шли ей, лишь подчеркивая фигуру.

Это тут же по достоинству оценили сразу все солдаты армейского батальона, засевшего в зарослях на том берегу Рио-Гранде. В прицелы своих «гарандов» и карабинов они детально ощупывали ее всю, от волос до пяток, а лишь потом распределяли между собой взятых на мушку партизан согласно приказу капитана Варгаса Салинаса. Заросли на берегу с той стороны словно бы расступались, образуя прогалину, отчего все пространство на подступах к броду хорошо просматривалось.

Крестьянин, одетый в белое (они так заранее договорились, чтобы солдаты издали видели «своего»), о чем-то переговорил с негром, шедшим впереди, и поспешно повернул назад. Только он удалился, как негр, высоченный, широкоплечий, ступил в воду. За ним двинулись и остальные. Холодный озноб прошел по спине каждого, кто с суеверным страхом следил, как партизаны – один за другим – ступают на водную гладь брода Йесо. Еще бы, ведь это они – вездесущие призраки, которых крестьяне прозвали «духами сельвы». А рядовые – почти все были кампесинос…

В течение почти года партизаны наводили ужас на армейские батальоны. Вот и сейчас, когда всех их поделили между собой десятки прицелов, казалось, один неосторожный шорох – и они исчезнут, растворятся в спасительных зарослях.

Впередсмотрящий уже почти достиг средины реки, когда вся группа вошла в воду. Только тут солдаты убедились, какой он огромный и как черна его кожа. Внимательно, как ягуар, готовящийся к прыжку, он высматривал, прощупывал противоположный берег, и каждому из затаивших дыхание, намертво прижавшихся щекой к прикладу, сросшихся глазом с прицелом своей винтовки показалось, что он смотрит прямо ему в глаза. Это был Браулио – добродушный и неутомимый гигант Исраэль Рейес. В левой руке он сжимал автомат, а в правой – мачете.

Вода подступала ему почти до пояса. Вода! Спасительная прохлада журчала вокруг, безвозвратно смывая с ног километры мучительных переходов, боль и усталость. Смывала страдание… Вода была так восхитительна, что Рейес не удержался, наклонившись, чтобы сделать несколько жадных глотков. Это и спасло его от первого шквала огня. Пули ударили отряду в лицо, как порыв огненного ветра.

Стрельбу открыли без команды. У одного из солдат сдали нервы, и следом струна оборвалась на каждом спусковом крючке… Выстреливший солдат упал, сраженной ответной очередью Браулио. Но тут же сразу несколько очередей из разных точек пересеклись на груди и животе чернокожего партизана. Ряды пуль, как стальные, пущенные со страшной скоростью тросы, впились в мускулистое тело и принялись рвать на куски человеческое мясо. А кровь под его черными, словно из отполированной бронзы отлитыми мускулами оказалось алой-преалой, а мясо и кожа, ошметками падавшие в реку, тут же окрашивали воду красным цветом. Зеркало брода дель Йесо вдруг разверзлось пучиной, раскрыв во всю ширь свою искаженную, дрожащую от нетерпения пасть. Одного за другим эта пасть заглатывала партизан, чавкая розовой пеной, брызгая и отфыркиваясь кровавой слюной, вновь и вновь пережевывая их тела молохом пулеметов, клацая челюстями винтовок.

Хоакин, Густаво Мачин, Мойсес Гевара.… Один за другим, изрешеченные, изорванные пулями, они погружались в поток. Фредди Маймура рванулся вперед, чтобы заслонить собой Таню. Но в этот миг ее, словно от удара чем-то тупым и тяжелым, отбросило назад, на лету развернув вправо. Для Маймуры эти мгновения показались бесконечно долгими тысячелетиями. Он отчетливо видел, как легкое, невесомое тело Тани почти воспарило, и как на лету набухала темно-красным разорванная на левом плече кофточка.

Но в следующий миг над Таней сомкнулись воды Рио-Гранде. Река, которую командир окрестил Йорданом, словно вступила с Йесо в смертельную схватку за Танино тело и Танину душу. Стремительный, неудержимый поток подхватил ее и понес прочь от этого онемевшего места, контуженного предательством, и стрельбами, и муками смерти.

Маймура бросился в поток следом. Так его и несло неодолимое течение вместе с Таниным телом, вместе кровью товарищей несколько миль, пока, наконец, он не сумел, подгребая из последних сил правой рукой, а левой подхватив под мышки легкое тело Тани, ощущая ладонью ее прохладную грудь, выкарабкаться на глинистый берег. А потом его плечи беззвучно тряслись, когда он глотал соленую влагу – то ли от слез, то ли от пропитанной кровью Таниной кофточки – такую же неудержимую, как поток, журчавший у самых ног неподвижно лежащей Тани.

А потом влага кончилась, но скорбь стала еще беспросветней, и Фредди все сидел, склонившись над таким молодым и таким прекрасным лицом Тани. Она не говорила с ним, а только слушала. А он говорил, говорил.… А потом он умолк, но продолжал неподвижно сидеть, склонившись над ней. А наутро он похоронил ее прямо там, на берегу Рио-Гранде, голыми руками выкопав яму на самой границе, где кончается сырая прибрежная глина и начинается сельва.

Военные сообщили, что все, за исключением сдавшегося в плен Кастильо, убиты у брода Йесо. Как обычно, они соврали. Маймура остался жив. Он таился и прятался, минуя засады и патрули. Он действительно превратился в призрака джунглей. Так и воскликнул крестьянин, на хижину которого он набрел три дня спустя после случившегося у брода Йесо. Крестьянин слышал о бойне на берегах Рио-Гранде. Он предложил Маймуре еду и питье. Но Фредди попросил только бумагу. У кампесино не оказалось бумаги. Но у него была Библия, которую ему подарил проповедник на ярмарке в Вальягранде. На форзаце книги Фредди Маймура огрызком карандаша написал, что с ними произошло у брода Йесо и где он похоронил Таню.… Лишь спустя пять лет эта Библия попала в «Манилу»… А еще Маймура попросил у крестьянина мачете. Тот не посмел отказать и дал ему старый нож с поломанной рукоятью и проржавленным лезвием.

Маймура бродил с ним по джунглям еще три дня и все время точил его

о безмолвные камни. А потом он повстречал армейский патруль.… А потом он повстречал армейский патруль… Он выпрыгнул из-за камня и успел полоснуть одного из солдат

по шее. А еще, изрешеченный несколькими автоматными очередями, он успел прохрипеть: «Это вам за… нее…»

XVI

Обещанного ранчо во Флориде Онорато Рохас так и не получил. Правда, ему выделили небольшую ферму неподалеку от Вальягранде. По личному распоряжению президента Баррьентоса.

Газеты широко осветили это знаменательное событие, заметку сопровождали фотографии, на которых сеньор президент, оголяя резцы во всю ширь своей кайманьей улыбки, пожимал руку пожилому крестьянину. Тот был одет в белую рубаху, а на лице его застыло простодушно-растерянное, виноватое выражение.

А через три года этого крестьянина нашли на собственной ферме. Он лежал, распластавшись, уткнувшись лицом в землю. С простреленным затылком…

Хроника

1903 год – Захват США зоны Панамского канала. Панамский канал контролировался США вплоть до 31 декабря 1999 года.

1906 год, 2 октября - начало американской интервенции на Кубу. На остров была десантирована так называемая «Армия умиротворения Кубы», в составе пяти пехотных и двух кавалерийских полков.

1909 год, 8 октября - в Никарагуа генералы Хуан Эстрада и Эмилиано Чаморро подняли мятеж против президента Хосе Селайи. Восстание было организовано компаний США: «Юнайтед фрут», «Стандард фрут» и других. 27 августа 1910 года американская морская пехота вошла в столицу страны – Манагуа. 6 июня 1911 года правительство Адольфо Диаса подписало соглашение с США, по которому США получили право контроля над финансами Никарагуа.

1911 год, 25 января – начало интервенции США в Мексику в ходе революции в этой стране.

1911 год, январь – в Гондурасе высажен десант американской морской пехоты «для защиты собственности США». С помощью войск США в 1912 году правительство Мануэля Бонильи подавило последние очаги сопротивления сторонников бывшего президента.

1912 год – в Никарагуа вспыхнуло восстание либералов под лозунгом «Долой империалистов янки». Вашингтон отправил в Никарагуа 2,5 тысячи морских пехотинцев под командованием полковника Пендлтона (были высажены на Атлантическом побережье с крейсера «Буффало»); два батальона морской пехоты и отряд моряков с броненосцев «Колорадо» и «Калифорния» (десантировались на Тихоокеанском побережье). Все силы повстанцев были уничтожены.

1912 год – оккупационный корпус США высадился в Гаване и в ряде других кубинских портов, развернув боевые операции против повстанцев.

1915 год, февраль – в столице Гаити высадилась морская пехота США. 16 сентября 1915 года подписано соглашение между Гаити и США об американском контроле над финансами и полицией Гаити со сроком на 10 лет. В ходе антиповстанческих операций погибло свыше двух тысяч гаитян.

1916 год – Вашингтон установил контроль над исполнительной властью и финансовым положением в Доминиканской республике. 29 ноября 1916 года президент страны Франциско Энрикес-и-Карвахаль отстранен от власти оккупантами США.

1917 год, февраль – На Кубе американской морской пехоте удалось отбить у восставших против президента Менокаля город Сантьяго-де-Куба.

1918 год, 16 августа – высадка американских войск во Владивостоке. Численность американского контингента под командованием генерала Уильяма Гревса составила 11 тысяч человек.

1919 год, май – в Коста-Рику введены американские войска.

1926 год – в мае в Никарагуа генерал Хосе Мария Монкада поднял восстание против диктатора Эмилиано Чаморро. «Для защиты имущества и жизни американских граждан» в никарагуанский порт Блуфилдс вошла эскадра ВМФ США – крейсера «Кливленд», «Галвестон» и «Рочестер», с которых был высажен десант морской пехоты.

В январе 1927 года президент Адольфо Диас призвал США «взять на себя защиту Никарагуа на ближайшие 100 лет». В страну прибыли пять тысяч американских солдат, две авиаэскадрильи (30 самолетов), побережье блокировали 16 военных кораблей США.

Уговорить сложить оружие удалось всех, кроме генерал Аугусто Сандино. Отряд под его командованием успешно продолжал воевать с американцами и правительственными войсками. 17 июля 1927 года отряд Сандино после 14-часового боя захватил город Окоталь. Авиация США (эскадрилья майора Р. Роуэлла) атаковала город и устроила настоящую охоту за крестьянами на окрестных полях. 300 мирных жителей - в основном женщин и детей – было убито и еще 100 человек ранено. Уцелевшие мужчины Окоталя вступили в отряд Сандино: мстить «гринго».

1933 год – кубинские военные во главе с Фульхенсио Батистой при поддержке США свергают президента Херардо Мачадо.

1942 год, 21 марта – указом президента США Рузвельта образовано Управление по переселению в условиях войны. Американцы японского происхождения выселяются с тихоокеанского побережья США. 110 тысяч человек отправлены в специально созданные концлагеря.

1945 год, февраль – варварские бомбардировки жилых кварталов Гамбурга и Дрездена англо-американской авиацией.

1945 год, 23-26 мая – американская авиация сбрасывает на Токио около 750 тысяч фосфорных зажигательных бомб, которыми разрушена половина столицы Японии.

1945 год, 6 и 8 августа – атомные бомбардировки Хиросимы и Нагасаки.

В результате в Хиросиме погибло 66 тысяч человек, и 69 тысяч получили ранения, большинство из пострадавших умерли позднее от лучевой болезни. В Нагасаки погибло 39 тысяч человек и ранено 25 тысяч человек.

1948 год – В Панаме прошли выборы главы государства. В результате вмешательства США президентом страны был провозглашен проигравший выборы Доминго Диас Аросемен.

1948 год, 9 апреля – в результате разработанной ЦРУ операции под кодовым названием «Пантомима» на одной из центральных улиц колумбийской столицы Боготы был убит кандидат в президенты страны Хорхе Гайтан. Его смерть спровоцировала кровавые столкновения мирного населения с армейскими частями. В результате погибло свыше двух тысяч человек, десятки тысяч получили ранения. Только «эпоха насилия», которую колумбийские историки датируют 1948 – 1962 годами, унесла жизни свыше 200 тысяч граждан страны.

18 июля 1949 года – в Гватемале главнокомандующий армии полковник Франсиско Арана попытался совершить государственный переворот, но был убит при загадочных обстоятельствах. Активную роль в подготовке путча сыграл посол США в этой стране Ричард Паттерсон.

1950 год – губернатор Пуэрто-Рико Луис Муньос Мартин совместно с Национальной гвардией проводит карательные операции против движения за национальное освобождение Пуэрто-Рико.

25 июня 1950 – 27 июля 1953 года – Корейская война. Американское командование рассматривало возможность применения атомного оружия в Корее, и только возможность советского ответного атомного удара заставило США воздержаться от повторения атомных бомбардировок.

1953 год, 19 августа – организация переворота в Иране.

1954 год, 18 июня – интервенция в Гватемалу. В 1953 году бывший военный атташе Гватемалы в США полковник Кастильо Армас начал формировать армию наемников для вторжения на территорию своей родины. США не только финансировало проект (было израсходовано не менее пяти миллионов долларов), но и обеспечила наемников всем необходимым: стрелковым оружием, боеприпасами, взрывчаткой, радиоаппаратурой, обмундированием, палатками, грузовиками и т.п. Были также предоставлены истребители «Р-47» и бомбардировщики «Б-26», которые обслуживали американские пилоты и механики. Боевой подготовкой наемников руководил полковник американского спецназа Карл Страудери и сотрудник ЦРУ полковник Розерфорд.

В ночь на 18 июня «Армия освобождения» вторглась на территорию Гватемалы. Самолеты интервентов, пилотируемые американскими военными летчиками, подвергли бомбардировку столицу и ряд городов страны. Власть в стране перешла в руки командующего «Армией освобождения» Кастильо Армаса. Последний официально назначил себя президентом Гватемалы.

1958 год, 15 июля – интервенция США в Ливане.

1960 год, 5 сентября – при участии ЦРУ и под давлением США и государств НАТО отстранен от власти премьер-министр Конго Патрис Лумумба. 17 января 1961 года при участии ЦРУ организовано его убийство.

Алехандро

I

Каламина… Она легла первым камнем в основание Материнского фронта, должна была стать фундаментом Храма Свободы, континентальной герильи…

Мне никогда не забыть день приезда в Каламину и эту встречу… Атмосферу, царившую там… Это впечатляло ярче и неотразимее десятков тысяч слов и прочитанных книг, это проникало в душу, наполняя ее чудесным светом. Помню, я, словно пьяный, бродил от постройки к постройке, здороваясь и знакомясь со всеми, и все было окутано какой-то особенной, словно предпраздничной, суетой. Одни были заняты делом, другие группами - по двое, трое, по четверо – беседовали, стоя и сидя. И сердце, помню, счастливо сжималось, как у ребенка, попавшего на небывалый праздник.

Помню, отец впервые отвез меня в Камири на ярмарку, куда приехал бродячий цирк: фокусники, глотатели огня и женщина с прекрасным телом танцовщицы, одетым в шитое золотом трико. Она бросала с земли обручи человеку в белом, а он балансировал на канате, натянутом высоко над головами торговцев… Я смотрел, задрав голову, как он идет там, высоко-высоко, и солнце слепило глаза, и сердце сжималось от страха и восторга…

А там, в Каламине.… Под крышей из оцинкованной жести собрались действительно лучшие. И наши души были открыты друг к другу, братству и всему тому новому, что можно было выразить лишь густым золотом солнечных лучей, которым пылала крыша ранчо, стоявшего в центре широкой поляны. Лучи заполняли все пространство лагеря, прорываясь через прогалины зарослей и крон деревьев, образуя золотые столбы и колонны. И люди ходили между этих колонн, озаренные светом, словно боги, цари новой жизни – по роскошному залу дворца, стены которого – изумрудная, глянцем вспыхивающая в закатных лучах сельва. Джунгли, плотным кольцом окружавшие ферму, тогда казались нам верным союзником, надежно укрывающим наше бесценное золото от досужих глаз.

И нам с Карлосом показалось, что мы наконец-то воочию узрели то, о чем мы так долго мечтали: новых людей, завернутых в плащаницы братской любви. Так и было. Эта любовь окутывала воздух, неотразимо преображая все вокруг.

Каламина… Мы веселились как дети, обустраивая наш лагерь. Никакой ругани и ссор, о разногласиях между кубинцами и боливийцами поначалу и речи не было.

До этого мы с Хименесом и Лорхио Вакой почти три месяца проторчали на ферме

в Альто-Бени. Поначалу ее планировали выбрать базовым партизанским лагерем в Боливии. Несколько десятков километров джунглей до границы с Перу… Я тогда уже познакомился с Рикардо – Мартинесом Тамайо. Он приезжал несколько раз. Для чего конкретно надо готовить эту ферму, нам не говорили, но мы понимали: для чего-то очень важного. Нам стало это особенно ясно, когда в один из дней Тамайо привез ворох оружия, сложенного в три сумки из грубого брезента цвета хаки. Целый арсенал американских винтовок: тяжелые, но меткие «гаранды», полуавтоматические «М-1», несколько легких карабинов «М-2», охотничьи ружья, четыре базуки, пистолеты – маузеры, итальянские «беретты». В отдельной сумке лежали боеприпасы к оружию и гранаты. Под оружейный склад мы вырыли специальную яму, метрах в тридцати от ранчо…

Вся работа тогда проходила под непосредственным контролем БКП и лично Монхе и второго секретаря – Хорхе Колле Куато. Для нас это были живые легенды. Шутка ли – руководители партии, наши лидеры в борьбе за свободу родины!.. Они нам казались такими же недосягаемыми, как вершина Анкоумы… Я имел по этому поводу свое мнение, потому что у меня неожиданно произошла стычка с Куато, когда я еще не знал, какая он большая «шишка» в партии. Но Камба в Альто-Бени задавал тон, воспевая их ум и доблесть, и Карлос шел у него на поводу. Камба-Хименес вел себя как начальник – больше приказывал, чем работал. И мы с Вакой подчинялись, ведь для нас Хименес был старшим, более опытным товарищем. Он много болтал об операции «Сегундо Сомбра». Молодые боливийцы участвовали вместе с кубинцами в помощи перуанским партизанам. «Сам Че Гевара руководил нашей работой» - величественным шепотом произносил Камба, так, чтобы все джунгли слышали…

II

От боливийской компартии к нам приехали лишь однажды – все тот же Колле. Увидев меня, он даже не поздоровался.… Зато по душам, больше часа с глазу на глаз беседовал с Хименесом. Вернее, говорил Колле, а Камба подобострастно слушал, постоянно кивая своим личиком, как у хорька.… Надо было видеть, как раздулся потом от важности Камба. Точно как болотная жаба надувает в сезон спаривания свои оранжевые пузыри. «Вы должны подчиняться. Меня тут назначили старшим», - как попугай, повторял он, расхаживая по ферме.

Но нас не надо было подгонять. Мы хорошо поработали в Альто-Бени, чтобы привести ферму в божеский вид.… Думаю, Фернандо бы похвалил нас за то, как мы там здорово все устроили. Мне и сейчас не дает покоя вопрос: чем бы все кончилось, начнись оно в Альто-Бени, а не в Каламине, на ферме близ Ньянкауасу?

С утра до ночи мы пропадали в джунглях, заготавливая дерево для стен и крыши, то на ферме и на хозпостройках. «Мы» - это я и Карлос – Лорхио Вака Мачетти. Уже тогда мы подружились, а в походе он стал мне верным товарищем. Несчастный Карлос, он был настоящим кампесино, «соломенной шляпой», как называл нас Фернандо, а в душе – убежденным борцом. Он погиб, так и не дождавшись боя. А мечтал об этом больше всего. Он все время твердил, как молитву, слова, сказанные нам Фернандо в первый день,

в Каламине. Он записал их на бумажку и носил в нагрудном кармане рубашки. «Бой – вот высшая точка войны. А война – единственное средство научиться воевать». Карлос, Лорхио Вака мечтал стать настоящим партизаном… Бурный поток Рио-Гранде проглотил его вмиг, как бешено извивающееся чудовище с грязно-бурой, скользкой кожей…

А проклятый Камба… он говорил, что он тоже из крестьян, но он врал. Позже мы узнали, что отчим его был алькальдом.… Только бы поболтать да погреться на солнышке…

Лучше бы ему все бросить тогда, уйти к своим руководителям и не вырождаться

в подонка… Что ж, каждому свое. Как говорил Фернандо, «в конце концов, становится ясно: кому стать человеком, а кому суждено так и пресмыкаться «камбой…» Так что прозвище Хименеса стало нарицательным…

Да, я из кожи вон лез, очень старался. Ведь для меня это было первое задание, и Коко поручился за меня лично. Больше всего на свете я боялся подвести Коко Передо… Он был истинным вождем. И Инти, и Рикардо, и другие… Каждый из них мог бы стать командиром… Помню, еще в Альто-Бени мы пытались поднять балку на крышу, для перекрытия. Балка была тяжеленная – обтесанный ствол дерева хагуэй. Весь подручный материал мы добывали тут же, в зарослях сельвы… Ничего у нас не получалось: Камба стоял наверху, чтобы принять балку, и никак не мог, а попросту не хотел нам помочь.

А мы с Карлосом корчились снизу под этой неподдающейся, неподъемной балкой.

И тут приехал Рикардо, или Папи, как его называл Фернандо. И вот он, не говоря ни звука, подбегает к нам. Мы даже слова не успели сказать, а он подхватывает бревно и закидывает наверх! Да так, что Камбу чуть не пришибло. Честное слово, лучше бы тогда раскроило ему череп, заехало этим бревном по его хитрой мордочке, так напоминающей хорька. Таким силачом был Рикардо… Настоящий кубинец: отважный и слегка безалаберный, хотя взгляд его – в окружении резких, суровых морщин и складок, напоминал скорее вождя гуарани. Но для индейца он был чересчур светлокожим…

Но зато когда он смеялся, то всех заражал своим весельем.… И не мог никогда усидеть на месте, если рядом спорилось дело. Скидывал свой приличный пиджак господина и засучив рукава белоснежной сорочки, принимался всем помогать.… Бывало, приедет,

а в багажнике – рассада, и начнет раздавать советы: какие цветы куда посадить. Очень любил это дело: за цветами ухаживать. И еще угощать. Навезет, бывало, еды, и давай пир устраивать… Я никогда так больше не ел, ни до Альто-Бени, ни после.

Потом, в походе получая свои половинки и три кусочка мяса – ежедневный рацион на каждого в течение нескольких недель мы вместе с Рикардо и Карлосом вслух вспоминали те дни. А Фернандо, слушая рассказы Папи, даже как-то пошутил: «Пиры Альто-Бени затмили пиры Вальтасара!» Кто знает, не сожалел ли он, что решил начать с Ньянкауасу, а не с Альто-Бени? Я всегда вспоминаю слова командира… «Когда тебя мучают сомнения, когда ты боишься сделать неверный шаг, делай, что должно» - любил он повторять. И это единственный и подобающий отзвук, которым откликается моя душа в мучительных поисках ответов у края подобных и прочих отвесных, бездонных вопросов.

Суть заключается в том, что тебе и мне, и другим известна лишь малая, отмеренная временем и судьбой часть великой истины, той, что совершалось и совершается. Узреть ее целиком, во всей первозданной и грандиозной ясности нам с тобой не дано.… Ведь нас

с тобой не окликнули небеса: «Эй! Ты!»

Я твердо верю в одно: там, в боливийской сельве, шедшие вслед за своим командиром, те, кто остался с ним до конца, сделали то, что должны были сделать.

И кто знает, может быть, высшая, недоступная, непосвященному взору необходимость заключалась именно в том, что теперь с нами нет ни Коко, ни Рикардо,

ни Карлоса и других, кто нес свое звание человека, этот тяжкий крест, до конца.… И даже в том, что Камба, этот хорек, жив до сих пор, и я слышал, перебрался сюда, в Европу…

III

В Альто-Бени мы здорово трудились, а в Каламине мы трудились, как одержимые. Ведь с нами был сам Фернандо, и все больше чего-либо страшились какой-нибудь оплошностью вызвать его неудовольствие, получить замечание. Но все равно времени оставалось достаточно, и я много читал… Что и говорить, до того, работая в поле с отцом, я редко заглядывал в книги. И еще… встреча с Марией перевернула мою жизнь.

В герилью я попал благодаря Родольфо Салданье. Он был связным городской партизанской сети, создаваемой в Боливии под руководством Че. Но об этом я узнал много позже, уже в Гаване. Салданья работает теперь на радио «Абана Куба», переводчиком с кечуа.

Тогда, семнадцатилетним юнцом, я знал лишь то, что по моей матери мы

с Родольфо дальние родственники. Салданья и познакомил меня с братьями Передо. Встреча, изменившая для меня все. Как древний обряд посвящения кечуа, когда подросток переступает черту очерченного шаманом круга взрослой жизни и становится мужчиной-охотником.

Хотя не было ни костров, ни мучительных татуировок… Салданья попросил отца отпустить меня с ним в Камири, привезти продуктов на праздник. Мы подъехали к лавке и остановились возле джипа, запыленного, с налепленной на кузов и бампер грязью. Капот был поднят, и под ним, нагнувшись, копались в недрах мотора двое. Услышав звук мотора нашей машины они выпрямились… Не было ни костров, ни шаманских бубнов, но мне послышался нарастающий гул барабанов и топот босых ног, исполняющих танец… Взоры шедших навстречу сверкали, словно отсветы бликов пламени… Их осанка, лица, словно из камня выточенные… Лица индейских вождей, ведущих свой род от андских кондоров. И их взор, исполненный снега и света отрогов Анд…

Особенно Инти… Брови, густые, иссиня черные, простирались над угольно черными глазами, загибаясь кверху. Словно крылья царственной птицы, парящей в ослепительной вышине, недвижно распластанные в восходящих потоках, на уровне заснеженных пиков…

- Вот, привез вам бойца, - поздоровавшись, с улыбкой произнес Родольфо. Он, видимо, рассчитывал вызвать смех, указывая на мой небойцовский, мальчишеский возраст. Хотя я, рослый, огрубевший от постоянной работы на поле под солнцем и ветром, выглядел старше своих неполных семнадцати. Родольфо протянул руку для приветствия, но Коко показал ему ладонь, черную от блестящей на солнце моторной сажи. – Не молчи Алехандро. Вот Инти, это Коко, - все так же, посмеиваясь, продолжал Родольфо. Он любил пошутить. Но лица братьев Передо хранили такое выражение, что и Салданья перестал смеяться. Их взоры, взоры индейских вождей, оставались такими же гордыми и непроницаемыми.

- Сколько тебе лет, Алехандро? – спросил Коко, и взгляд его потеплел. Он был ниже ростом, чуть полнее, подвижнее своего брата. И выглядел моложе. Инти, рослый, могучий, с повадками воина, больше молчал. От его пронзительных «кондорских» глаз нельзя было скрыться ни малодушию, ни опасенью и страхам. Как пугливые козы по расщелинам, в смятении прятались от неумолимо парящей тени, но все бесполезно…

- Семнадцать… - сдавленным голосом произнес я.

- Ты слышал Инти? – Голос и взгляд Коко теплел с каждым произнесенным словом. Он поднял руку, перемазанную жирной копотью. У Инти руки тоже были черными от сажи. – А Сан-Луису было четырнадцать, когда он вступил бойцом в колонну Гевары.

- И Коэльо не было и четырнадцати, - отозвался Инти.

Я не знал тогда, что братья Передо только вернулись с Кубы. Имена Сан-Луиса – Родригеса Рейеса, члена ЦК компартии Кубы, Тумы – бесстрашного Карлоса Коэльо, личного телохранителя Че – ни о чем мне не говорили. Даже имя Гевары… Но близился час, и уже вскоре провидению предстояло сплести и переплавить наши судьбы в один разящий клинок и закалять это мачете в проливных дождях и адском пекле безжалостной сельвы…

- Давайте, я посмотрю, - произнес я и, не дожидаясь разрешения, залез под капот. Батрача на алькальда, я здорово набил руку в этих делах, помогая трактористам в починке двигателя и хозяйского джипа. Как я и предполагал, засорился маслопровод – беда большинства машин на пыльных ухабах Боливии.

- А парень – не промах!.. – весело прокомментировал Роберто.

- Любого вылечит, - посмеивался Салданья. – У него отец ветеринар.

Мой отец действительно был известен в округе как лекарь животных. Знания он перенял от бабушки. По рассказам отца, она была настоящей знахаркой, дочерью шамана. Мой старик свободное от работы в поле время иногда лечил травами и заговорами скот и домашних животных. И меня кое-чему учил, я всегда был любопытным, жадным

до нового. Людей лечить отец не брался, говорил, что для этого мало умеет…

- Молодец, доктор. Ты будешь хорошим бойцом, - произнес Инти, своей широкой, словно из камня выточенной ладонью мне руку. Ведь мои ладони теперь были тоже перепачканы.… Ни тени иронии не услышал я в его низком, гортанном голосе.

Так я познакомился с Гвидо и Роберто Передо, и так я получил свое прозвище – Ветеринар, - которое пристало ко мне и в отряде…

Коко еще несколько раз заезжал к нам. Он умел и любил общаться с людьми, умел находить слова, доходившие до сердца простых крестьян. Отец очень уважал его, долго

с ним разговаривал. Роберто умел убеждать, в его словах о справедливости всегда горело такое жаркое пламя… А любимой фразой Коко было: «Лучший способ сказать – это сделать». Он всегда повторял эту фразу в конце долгих разговоров с моим отцом. Они говорили о многом: о беспросветной кабале кампесинос, о торговых и промышленных компаниях ненасытных янки, этих пауках, сосущих кровь из нашей земли. А я больше помалкивал да слушал, каждое слово ловил. И всегда, когда Коко, хлопнув себя ладонями по коленям, поднимался, говорил: «Лучший способ сказать – это сделать». А потом добавлял, обращаясь ко мне: «А знаешь, чьи это слова Алехандро? Это слова Эрнесто Гевары». От него я услышал впервые о команданте Че, герое кубинской революции, который пришел в этот мир, чтобы освободить нашу Латинскую Америку. Чтобы спасти…

Услышанное о Сьерра-Маэстре и взятии Санта-Клары, образы Че и его кубинских товарищей кипели во мне, как пар в закрытом наглухо чайнике, настойчиво требовали выхода. А тут предложение Роберто взяться за ответственное задание. Я дал согласие,

не раздумывая.

На джипе Коко мы выехали в Ла-Пас. Помню, всю дорогу меня трясло – не только от ухабов и выбоин боливийского бездорожья. Это была лихорадка волнения, страха, восторга перед началом первого настоящего дела. Я до сих пор благодарен Коко за то, что он, со спокойствием взиравший на все, что со мной творилось, ни разу за всю дорогу не подтрунивал надо мной.

В Ла-Пасе мы приехали на квартиру. К власти тогда пришел Баррьентос, и против левых – от радикалов до самых умеренных социалистов – развернулись репрессии. Коко действовал крайне предусмотрительно, с невозмутимостью, поражавшей меня. «Квартира надежная, там наш человек, - растолковывал мне Коко. – Там ты дождешься задания. Не задавай лишних вопросов и наберись терпения…»

Нашим человеком оказалась Мария.… В ту первую встречу, она показалась мне такой прекрасной, недостижимо прекрасной… Мария почти не изменилась до сих пор… Может быть, стала чуть менее ответственной. И… недосягаемой. Коко, представив меня, тут же ушел, подмигнув нам на прощанье. Помню, я совсем стушевался, увидев, сколько у нее книг. Мебели почти не было – одни книги, на полках, стопками – на полу… Она тогда училась на третьем курсе правоведения, а мне еще и семнадцати не исполнилось. Она все не могла меня растормошить, предпринимая безуспешные попытки завести разговор. Но о чем я с ней мог говорить, неотесанная деревенщина? Так думал я, и язык мой деревенел, и ноги становились ватными. Тогда-то меня и выручил впервые Че. Не к месту я ляпнул любимую фразу Коко и добавил, что это слова Че Гевары. Должен сказать, что в тот миг я был безмерно благодарен Геваре. Произнесенное мной произвело на Марию магическое действие. Мы всю ночь проговорили о героическом партизане. Вернее, говорила Мария, с жаром рассказывала, а я слушал и, видя ее раскрасневшееся лицо так близко от себя, слышал, как сильно бьется мое сердце…

А наутро пришел Хорхе Колле, и я получил задание ехать в Альто-Бени. Признаться, меня захлестнуло разочарование. Я ожидал боев и борьбы, а вместо этого надо было работать на ферме! Раздосадовало меня и другое. Тон и манеры Колле совсем отличались от того, как вели себя, например, братья Передо. Эти постоянно бегающие глазки на его потном лице (он все время вытирал платком щеки и шею), хихиканье через слово напоминали мне лавочника в Камири. Он через слово упоминал о Монхе, о «нашем вожде». Он то и дело упирал на «неоценимую роль первого секретаря» и, как попугай, повторял, что лишь указания Монхе и возглавляемого им центрального комитета партии должны являться руководством к действию для каждого преданного делу революции боливийца. А больше всего мне не понравилось, как он глядел на Марию: глазки его переставали бегать и становились маслеными, весь он замирал, как ленивец на ветке, и хихиканье становилось совершенно противным. И тогда я спросил его: «Слово «Монхе» ты произнес двадцать раз, а слово «революция» - только один. Чему и кому, по-твоему, надо быть преданным?»

Помню, он перестал хихикать и, не попрощавшись ни со мной, ни с Марией, подскочил со стула и заспешил к выходу. Даже спасибо за кофе не сказал. Мария варит замечательный кофе…

Партийный начальник на ходу вытирал платком свою жирную шею и бормотал себе что-то под нос, что-то о том, что братья Передо всегда подсовывают неотесанных кампесинос… А Мария так чудесно потом смеялась. И впервые коснулась меня своей нежной, волшебной рукой: она потрепала меня по затылку и среди звонкого, как серебряный колокольчик, такого лучистого смеха сказала: «А ты молодец!» Я тогда готов был в одиночку броситься на штурм столичных казарм, лишь бы еще раз услышать от нее: «А ты молодец!» - и ощутить на себе ее руку!

И вот я уехал в Альто-Бени – на перекладных, а со мной, угнездившись в самой глубине души, был образ Марии. И днем, и ночью перед глазами возникало ее прекрасное лицо, и оголенные руки и шея, смуглые, нежной гладкой кожей, которой хотелось коснуться, и я ощущал на затылке тепло ее маленьких пальчиков… И я поклялся себе, что стану достойным этой недосягаемой девушки. И я начал читать, и первыми моими книгами в Альто-Бени стали кубинские издания «Эпизодов революционной войны» и «Партизанской войны» Че Гевары. Их дала мне Мария. Вначале я читал по слогам, но со временем мой испанский становился все лучше, а любовь все сильнее…

IV

Потом мне стало известно, что она лично знала и Таню-партизанку, и Лойолу Гусман, и через ее квартиру Таня поддерживала связь с кубинцами – Монлеоном, Папи, Пачо и другими. И с Французом, который приезжал в Боливию накануне герильи и даже успел заглянуть вместе с Рикардо к нам в Альто-Бени. Квартира Марии в Ла-Пасе была ключевым звеном городской сети, с величайшей осторожностью и риском, в течение нескольких лет создаваемой в столице и других районах Боливии.

Но и много позже, узнав все подробности и поразившись масштабу грядущих событий, я представить себе не мог всей грандиозности замысла – воздвижения в Латинской Америке Храма Освобождения. Да и сейчас, наверное, не смогу…

Ты видел Нотр-дам-де-Пари или Кельнский собор? А теперь представь: нечто подобное, только арки – из хрусталя небесной тверди, фундамент – чистый замес духа и истины, по периметру материка, имя которому – Латинская Америка. Да, представить такое не по силам каждому. А чертеж? Разработать детально, с ювелирной отделкой, все: анфилады и залы, фасад несущих колонн и купола – все, до последнего штриха барельефа. Над воплощением гениального чертежа трудились сотни людей в нескольких странах Латинской Америки, ежесекундно рискуя жизнью, расставаясь с ней без сожаления. Впрочем, спроси любого влюбленного: разве жалко расстаться с жизнью во имя Единственной Прекрасной? И разве не потому служение этой прекрасной цели становится Делом Всей Жизни?..

Такое захватывающее дух впечатление произвел на меня план «Материнского фронта». И ведь я услышал его из уст самого создателя, в первый вечер, там, в самом начале нашей герильи, в Каламине…

Я и сейчас задаюсь вопросом: как этот замысел, столь прекрасный, мог созреть в одной голове? Но это именно так, потому что необъяснимо, как все, что связано с именем Че.

«Материнский фронт» Эрнесто Гевары де ла Серны… Ясно одно: этот замысел, совершенный и прекрасный, он вынашивал всю свою яркую жизнь. Ведь для того, кого окликнуло небо, жизнь и судьба неразделимы. Для любого из нас события жизни – ком случайных нелепостей. Для избранных случайностей не бывает. И детство, и юность – этапы пути, исполненные неотвратимых шагов. Как стрела – от натяжения тетивы, от зоркости глаза стрелка до острия наконечника – с оперением и каждой зазубриной, хранящей души прошлых мишеней, образует единый и неделимый, разящий предмет. Материнский фронт.…Когда свет идеи впервые озарил его? Когда Че бесшабашным искателем приключений избирался на Мачу-Пикчу? А может быть, много раньше, когда он мальчишкой разыгрывал солдатиками сражения, в точности повторяя оборону Мадрида и тактику испанских республиканцев? А может, нес ее в мир изначально, от рождения, впитав с материнским молоком?..

Лучший способ сказать – это сделать.… И ведь тот, кто сказал это, лучше других подтверждал, что его слова НИКОГДА не расходятся с делом. Назови мне еще хоть одного зодчего, который стал в первый ряд каменотесов, чтобы кусок за куском, с кровью и потом, вырывать у гранитных пород кирпичи для своего строения?

Ясно одно: источником всего была любовь. Этим чувством дышало каждое слово Фернандо, когда там, в Каламине, в густо наполненных золотой пылью лучах закатного солнца он рассказывал нам о создании Материнского фронта…

- Мы не можем позволить себе мечтать о революции в одной лишь Боливии. Это будет революция-сирота. Ей нужна сестра, хотя бы в одной из соседних стран, если не вся семья, во всей Латинской Америке…

Мечтать… Действительно, подавляющее большинство из тех, кто сидел тогда в закатных лучах Каламины, жадно внимая Фернандо, вдыхая густой, напоенный золотом воздух, были мечтателями. Но такими, которые твердо решили воплотить свое самое заветное желание. И разве самая заветная мечта: увидеть Фернандо воочию и сражаться в партизанском отряде под его командой – не воплощалась в реальность? И мне все происходившее еще казалось чудесным сном, но слова командира, безжалостные и стальные, как клацанье винтовочного затвора, доносились до меня все настойчивее:

- Я пришел сюда, чтобы остаться, и я уйду отсюда только мертвым или же пробившись за границу…

По приезде я уже знал, кого встречу в лагере. Коко сообщил нам об этом, уже когда мы двигались из Камири в сторону Ньянкауасу. Это была большая и веселая команда – кубинцы и боливийцы, мы передвигались на двух машинах из самого Ла-Паса. В первой – Коко за рулем, Камба, Карлос и я, и два кубинца – Густаво Мачин по прозвищу Алехандро и Бениньо – Дариэль Аларкон. Следом за нами – второй джип. Его вел Ньято Мендес. Он вез кубинцев – Рикардо, его брата Артуро – Рене Мартинеса Тамайо, доктора Моро – Октавио де ла Консепсьон. Прошел дождь, и мы с трудом передвигались на двух джипах. Но заполненные водой колдобины и буксующие колеса были нам нипочем. Когда застревала одна из машин или обе, мы дружно высыпали на грязь и, по колено в воде, выталкивали джипы «на сушу». Так шутил Густаво Мачин. Его прозвище было Алехандро, и он называл меня «тезкой». «Давай, тезка!» - зычно и весело голосил он, упираясь своими сильными руками в заднюю дверь джипа. Все кубинцы между собой

и с нами обращались очень демократично, запросто, не чурались и грубой мужской шутки. Весельем и шутками мы напоминали ватагу подростков. Мне тогда и в голову

не могло прийти, что мой тезка, Мачин Оед, носит звание команданте, высшее воинское звание на острове Свободы и является членом ЦК Компартии Кубы. А Артуро, который запанибрата смеется над поскользнувшимся Ньято, - начальник личной охраны сына самого Фиделя.

V

Эту особую, ни с чем не сравнимую атмосферу товарищества, братского духа я с восхищением ощутил еще в Ла-Пасе. Восхищение.… Именно это чувство вызвала встреча с той, которая словно излучала как свет, эту ауру. И еще… почему-то именно ее представлял я, когда услышал первые слова Фернандо о свободе Латинской Америки.

Таня-партизанка… Те немногие оставшиеся фотографии стройной блондинки, огромные глаза которой всегда смотрят открыто и прямо и всегда устремлены в объектив… Что они могут рассказать об обаянии и красоте этой женщины? Что-то необъяснимо-притягательное и одновременно недостижимо прекрасное окутывало каждое движение ее идеально сложенного, очень женственного и легкого тела балерины, плавных, но стремительных движений рук и поворотов головы…

С фермы в Альто-Бени нас всех забрал Коко. До столицы добирались весь световой день, так как джип два раза ломался, приходилось останавливаться и чинить его. Камба жаловался на усталость. А я, наоборот, только головой по сторонам вертел. Признаться, мне порядком надоело торчать в Альто-Бени.

И вот только к вечеру добрались до Ла-Паса. Коко доверительно сообщил нам, что сейчас мы посетим квартиру известной собирательницы индейского фольклора Лауры Гутьеррес Бауэр. И тут Передо добавляет:

- Хорошая знакомая самого Баррьентоса и его своры. И Овандо среди них.

Признаться, мы просто побелели от страха. Шутка ли – сам диктатор Баррьентос, который как верный пес служит янки. А Овандо – главнокомандующий правительственных войск…

- Какого черта нам к ней соваться? – не выдержал Карлос.

Но Коко только рассмеялся и вдруг, разом посерьезнев, произнес:

- Вперед, там все поймете.

Он умел вот так сразу переходить от веселого состояния к деловой сосредоточенности.

…Никогда не забуду этот момент. Она сама открыла дверь, вернее – широко и резко распахнула. В первый миг, я наверное, зажмурился: такой красивой показалась мне стоявшая на пороге. Ослепительная… Глаза: огромные, изумрудно-зеленые, показалось, они простирались почти на все ее открытое, лучезарно улыбающееся лицо с открытым лбом. Волосы у нее – густые, такой белизны, какой я никогда прежде не видел, - были зачесаны назад и заколоты сзади. И вся она показалась открытой, распахнутой навстречу. Но прежде всего глаза.… Как два волшебных горных озера, напоенных кристально чистой и свежей, без единой соринки, водой. Вода в них настолько чиста, что кажется, будто этой бездонной толщи вовсе и нет и только светлые блики и тени, роясь где-то там, в глубине, выдают наполненную глубину обращенного на тебя взгляда.

Взгляд придавал всему ее облику, ту отличительную черту, которую невозможно уловить объективом, объяснить физической красотой. Чистота.… Да-да.… Вот что меня поразило в ней больше всего, прямо там, у порога. И чем дольше я ее видел и узнавал, тем поражало сильнее…

- Привет, я Таня… - Голос ее, неожиданно хрипловатый, грудной, помноженный на фамильярный тон, окончательно нас ошеломил.

Мы растерянно переглянулись:

- Ну?! Долго топтаться будем? А ну, быстро в дом!..

Коко ободряюще поторапливал нас сзади, и мы сгрудились в тесной передней, очень близко к встречавшей нас женщине. Она, впрочем, нисколько от этого

не смутилась, терпеливо ожидая, когда мы войдем, чтобы закрыть дверь.

Из комнат доносился сильный гвалт: разговоры, шаги, шум каких-то перемещений. Что там, засада? И где же та самая, обещанная мадам Лаура, которая Гутьеррес и т.д. и т.п.?

Таня без малейших стеснений, чуть не пинками загнала нас внутрь. Представшее нашему взору окончательно лишило нас логики. Не квартира, а настоящее стойбище пастухов-гаучо. Только что табунов и костров не хватало. Люди – полулежа и полусидя – где попало – на матрацах, кинутых прямо на пол, на кровати, на раскладушках, с дымящимися чашками и стаканами в руках. Когда мы вчетвером вошли, стало совсем тесно. Разговор умолк, словно негде ему было поместиться. Но лишь на миг. Мы уже узнали Рикардо, остальные окликнули Коко. Стали знакомиться.

Оказалось, что почти все здесь, кроме Ньято Мендеса, кубинцы. На кровати сидели Мартинес Тамайо и его брат Рене, на раскладушках – Густаво Мачин, мой тезка, и Октавио де ла Консепсьон – доктор Моро. На полу, развалившись, - улыбчивый Ньято и Бениньо – Дариэль Аларкон, неутомимый разведчик и рубщик-мачетеро. Как выяснилось, он воевал вместе с Фернандо. А выяснилось это почти сразу, потому что прерванный разговор как раз и шел о Фернандо. Но тогда все называли командира Рамоном. Говорил как раз Бениньо, вернее рассказывал, как они в Сьерра-Маэстре казнили вместе с Рамоном предателя.

- Мы повели его по тропинке выше в гору. Я должен был это сделать, отомстить этой падали. Он донес, что я ушел к партизанам. И на многих еще донес… Солдаты пришли к моему дому и, не заходя внутрь, начали палить по стенам и окнам. Соседи рассказывали, что слышали крики моей жены. Лусия металась по комнатам. Ей бы спрятаться где-нибудь в уголке или за шкафом. В комнате у нас стоял громоздкий шкаф – приданое Лусии. Помню, мы с тестем еле его затащили.… Три пули угодили в нее, наверное, почти одновременно: одна в живот, вторая в лицо, и третья – в левую грудь, прямо в сердце… Я должен был это сделать, раздавить эту гадину… Он был омерзителен: от позора и грехов, наверное, тронулся в уме: все время перечислял тех, кого он предал и сколько за каждого получил. И все время просил: «Убейте меня!» И тогда Рамон сказал: «Надо исполнить желание этой гадины, а то он действует партизанам на нервы». И мы с командиром повели его по тропинке. И вдруг разом вокруг потемнело и разразилась такая гроза… Мне стало так жутко, что губы сами собой зашептали молитву. Казалось, молнии, в вихрях и громе, впиваются в землю в метре от нас. И молния высветила лицо Рамона. Судорога ужасного гнева исказила его, прошила лицевые мышцы, словно молния. Казалось, один его взор сейчас испепелит доносчика. Он закричал что-то перекошенным ртом и схватился за кобуру, но слов в грохоте и завывании ветра было не разобрать…

Бениньо замолк на секунду, словно захлебнулся переполнившими его эмоциями. Повисла напряженная тишина. И тут в комнату, прямо в центр ее вошла Таня:

- Так, хватит сказки на ночь рассказывать. У нас тут новички некормленые сидят. Они только с дороги…

Нас начали спрашивать, как мы добрались. Я с удивлением отметил, что Коко, кроме Рикардо, хорошо знал всех присутствующих. И тут Камба показал себя во всей красе. Он начал жаловаться на то, как он устал и как голоден. Вскоре его нытье дошло до того, какой неблизкий путь мы преодолели, выехав «аж» из Альто-Бени, с самого севера Боливии. Как только он произнес последнее, комнату сотряс такой взрыв хохота, что Тане пришлось призвать всех к тишине.

- Ты слышал, Дариэль? Ха-ха!..

- «Неблизкий путь», нет, это здорово!..

- Как вам такое!

Надо признать, несмотря на то что Камба нес полную ерунду, мы трое, приехавшие из Альто-Бени, не поняли, чем был вызван хохот кубинцев, и поначалу восприняли это как повод посмеяться над нами, боливийцами.

- Эх, дружище, - тепло обратился к Камбе Мартинес Тамайо. – Знал бы ты, какой «неблизкий путь» пришлось одолеть этим товарищам, чтобы сидеть тут сейчас с тобой

в Ла-Пасе.

- Уж если твой путь – неблизкий, тогда я прилетел с Марса!.. – добродушно подзуживал Артуро.

Потом я узнал, как по двое, по одному, под чужими фамилиями, по чужим паспортам добирались в Боливию будущие партизаны. Кружными путями через весь мир – Париж, Москва, Прага, затем снова Западная Европа, потом перелет в Бразилию, или в Буэнос-Айрес, или в Чили, Уругвай, после – в Ла-Пас. Такими были их маршруты из Гаваны – неотступно манящей «Манилы» - в затерянный мир Ньянкауасу.

- Не иначе как ты марсианин, - вступилась за нас Таня. Покатался по сытой Европе в вагоне первого класса и героем себя почувствовал? Рикардо, Артуро, Моро, а ну-ка, подвиньте свои начальственные задницы, дайте ребятам присесть!

Голос ее звучал хлестко, почти вызывающе, с иронией на грани сарказма. Странно… Никто на нее не обиделся. Названные тут же потеснились, и только одобрительно рассмеялись в ответ на дружный хохот остальных. В том числе и Бениньо. Он облегченно вздохнул и с благоговением, как на богиню, посмотрел на стоявшую в центре комнаты, возвышавшуюся над всеми женщину. Будто бы Таня выручила его, лишила возможности сказать то, чего говорить не следовало.

Впрочем, все смотрели на нее, как на богиню: с восхищением и небывалым терпением сносили ее грубые шутки и фамильярный тон, с готовностью выполняли приказы, которые один за другим, как бобы, сыпались из ее красивого, нежного рта.

- Что вам, мальчики, кофе, матэ? Танцы не предлагаю: негде, да и не по справедливости: одной со всеми отдуваться… - как ни в чем не бывало, будто и не замечая очарованных мужских взоров, продолжила Таня.

А может быть, все-таки один круг танго? – спросил Артуро. Его белозубая улыбка еще больше оттеняла смуглую кожу лица. Удивительно, как Артуро походил чертами лица на Рикардо, и в то же время насколько отличались они друг от друга. Не было в Рене ни могучего телосложения старшего брата, ни веявшего от него добродушного ощущения собственной силы. Утонченный, следивший за собой, судя по гладко зачесанным назад волосам, он действительно скорее напоминал танцора танго, чем партизана.

- Потерпи, Артуро, - ответила Таня. Скоро получишь свою «М-1». Будешь танцевать с ней, сколько захочешь…

Она отвечала, глядя прямо в его белозубую улыбку, и в голосе ее лязгали такие железные нотки, что мурашки бежали по коже.

«Вот молодчина! Здорово его отшила, - с подсознательным чувством обиды и ревности думал я, неотрывно глядя на нее. – Поделом досталось танцору!» Я сам готов был в тот вечер броситься на каждого, кто посмел бы обидеть Таню. Такая это была женщина!.. Я и подумать тогда не мог, что Артуро – лейтенант Рене Мартинес Тамайо – один из самых бесстрашных воинов Сьерра-Маэстры, надежнейший боевой товарищ, возглавлявший до отъезда в Боливию личную охрану сына Фиделя Кастро.

Да что там… Каждый из семнадцати собравшихся здесь, в Боливии, был героем революции, недосягаемым образцом для нас, неоперившихся юнцов. Они совершили невозможное: победили под носом у янки, а вернее, под самым их брюхом, постоянно набитым, как утроба борова, и вечно голодным, как желудок Дональда Дака. Они победили и пользовались плодами революции. У этих сидевших со мной в столичной квартире Лауры Гутьеррес, а позже – умиравших в джунглях близ Ньянкауасу, Игуэры,

в «Маниле» было все.

Трудно, наверное, найти более всеобъемлющее смысла этого коротенького слова, чем в той ситуации, о которой здесь идет речь. Действительно, они бросили ВСЕ там,

в «Маниле», завоеванное в боях, добытое с болью, кровью и потом. Свобода родной земли, своего народа, жены, дети, любовь, высокие должности, почет и уважение, будущее.… Все. По первому зову. Так мог позвать лишь тот, кого само небо окликнуло: «Эй, ты!»

Но об этом я узнал позже, во время кровавых стычек и изнуряющих маршей. И эта мысль не давала мне покоя, когда я карабкался по заросшим ущельям, отталкиваясь от камней и расщелин распухшими от голода и ран ногами. Когда каждая клеточка моего обезвоженного, иссохшего тела, каждый нерв мозга молил: «Ляг, успокойся!» И я видел рядом с собой обезображенное мукой, опухшее от голода лицо Пачунги и не мог узнать

в нем утонченного лирика Альберто Фернандеса де Оку, от которого я впервые узнал, что такое поэзия, услышав строки Неруды, Урондо, Гарсиа Лорки…

Это он впервые прочел мне стихи Антонио Мачадо[X3] , посвящение генералу Листеру:

Мое слово разносится от холмов до моря.

Если бы мое перо обрело мощь твоего пистолета,

Я умер бы счастливым!

Я бредил днем и ночью партизанской жизнью, боями и подвигами, которые я мог совершить во имя Марии. Ладно, зеленый, не ведавший жизни юнец из кампы.… Но они, прошедшие сквозь горнило тяжелейших боев, нанюхавшиеся пороха на несколько жизней вперед, вдоволь наглядевшиеся смерти в глаза… Они-то зачем? Дома, в недосягаемой «Маниле», их возили с работы домой шоферы в белоснежных рубахах, а у порога встречали красивые жены, с влюбленными взглядами и вкусными запахами с кухни…

А здесь они пили мочу и ссорились из-за горсти маиса. Для чего? Это мысли неотступно преследовали, кусали мой мозг, словно клещи-гаррапатос, цедили мое безволие, будто москиты, и в моем воспаленном от хронического недосыпания и переутомления мозгу рождался тот род беспокойства, к постижению которого подбираешься («подбираешься»

в прямом смысле – ползая на карачках, после непрерывного многомесячного поста) лишь там, где высотомер начинает показывать 2000 метров.

VI

А тогда, в шумной, превращенной в кочевье пастухов-скотоводов квартиры Лауры Гутьеррес Бауэр не было конца разговорам и воспоминаниям. Какие табуны перегоняли эти гаучо-памперос? Или они, все мы, были агнцами из стада того избранного пастуха, того гаучо, который пасет табуны ветров на бескрайних просторах небесной Патагонии…

В основном о Сьерра-Маэстре и походе на Эскамбрай[X4] , о безумной храбрости Ковбоя Кида и майора Камило Съенфуэгоса, о том, почему доблестным именем павшего героя революции в народе называли незастегивающиеся ширинки на брюках, сшитых на кубинских фабриках.

Каждая начатая тема так или иначе сводилась к упоминанию имени Рамона, подобно тому, как любой маленький ручеек или речушка все равно рано или поздно вливает свои воды в течение неукротимой Рио-Гранде.

Я-то больше помалкивал, слушал, впитывая, как губка, разговоры и дым, клубившийся в воздухе.

Трубки, сигареты и сигары (настоящие гаванские!) дымили так, что ничего не было видно, глаза слезились. Но и в табачном тумане нельзя было не заметить, как озарялось лицо Тани всякий раз, когда упоминалось имя Рамона. На Таню оно действовало, как магическое заклинание. Вся она оживлялась и будто вспыхивала, не в силах сдержать тайный зеленый огонь, отсветом никому не подвластных дум всплывавший из самой глубины ее глаз – двух бездонных горных озер.

Табачный туман.… Только тогда Артуро – танцор, как прозвал я его про себя, - начал задыхаться и тяжело кашлять, Таня велела приоткрыть окно. Как потом выяснилось, Артуро болел той же неизлечимой болезнью, которая так изводила Фернандо во время похода.

- Скорее… откройте окно!

Тане, по-видимому, хорошо были знакомы симптомы этой болезни. Я оказался ближе всех к окну, и Рикардо дружелюбно попросил меня:

- Алехандро, открой, пожалуйста, окно.

Я проворно подскочил и, подойдя к окну, исполнил просьбу Мартинеса. А он тут же за это поплатился. Таня обрушилась на Рикардо.

- Ах ты, вельможа! А самому тяжело поднять свой толстый зад, а не гонять парня?! Он тебе не прислуга!

Она не кричала, не ворчала, как сварливая торговка на базаре. Ее фразы чеканно и тяжело, словно свист кожаного бича погонщика волов, опускались на голову Мартинеса Тамайо. Я испуганно замер, оглянувшись на Рикардо. И чуть не рассмеялся. Уж очень комично выглядел он в тот момент: могучий гигант, покорно втянув голову в плечи, молча, пристыжено глотал резкие, хлесткие слова.

Надо признать, что она не терпела малейшей несправедливости. Дух и уроки Фернандо. В той квартире, стены которой были увешаны костюмами боливийских индейцев, все было пропитано этим духом. Я понял это позднее…

Из окна открывался незабываемый вид на увенчанную снеговой шапкой, словно фатой, Иллимани. Гора возвышалась… нет, воспаряла над Котловиной, в которой, как жилье насекомых, лепились здания Ла-Паса. Вспышки гнева этой женщины… Она становилась божественно прекрасна. Словно ангел, неземное создание, спустившееся с то ослепительно-белой, ледниковой вершины… Тогда я понял: чистота тех снегов, венчающих Иллимани, - вот тот состав, из которого сотворен прекрасный облик Тани…

- Алехандро, иди сюда, поможешь принести мне кофе.

Оцепенение сковало руки и ноги. Неужели… Таня сама обращается ко мне?..

- Ну, чего стал как вкопанный?..

Уже в следующую секунду я под ироничное цоканье языков и ободряющие комментарии вроде «давай, давай!», «смотрите-ка, новичок делает успехи!», «Таня, осторожней там с мальчиком!» торопливо пробирался на кухню…

Поставив чашки и стаканы на два подноса, Таня кивнула мне на один из них, жестом головы показывая, чтобы я захватил его. И тут случилось то, что я буду помнить и перед гробом.

- Так ты и есть Алехандро из Альто-Бени? – произнесла вдруг Таня, когда я взялся уже за поднос. И спрашивала не меня, а словно вслух рассуждала. Ни грамма металла не ощущалось в ее воркующем, как у голубицы, голосе. Я не в силах был поднять на нее глаза, таким прямым взглядом она на меня смотрела. – Тебе просили передать привет… - сказала она. Сердце у меня подпрыгнуло, и поднос чуть не выпал из разом вдруг ослабевших рук.

- От кого?

- Зачем спрашиваешь? – Голос ее журчал, как родник с ледяной и чистой водой. – Вижу, что догадался… Ладно.… От Марии…

Губы ее исторгли имя, несколько звуков, а мне показалось, будто большое крыло

с невесомо-волнистыми перьями прошелестело над головой. Хотелось слышать и слышать, как она произносит эти волшебные звуки: «Мария, Мария…»

- Мария мне рассказала, как ты отбрил Куато. Молодчина!.. Рамону такие люди

по душе… - В Танином голосе вновь проступили убийственные нотки сарказма. – Людишки Монхе… Они продались Советам и пляшут под кремлевскую дудку…

Она вдруг стала чрезвычайно взволнованной и перешла на шепот, напряженный, отрывистый:

- …Рамон. Он еще ничего об том не знает.… Если бы ему все рассказать.… Еще

не поздно все остановить.

Шепот ее вдруг захлебнулся, и взгляд, остановившись на мне, стал в то же время отсутствующим, словно вся она мысленно ушла в себя, размышляя о чем-то, что, однако, самым прямым образом касалось и меня.

- Нет… ты слишком юн… Он не станет тебя слушать… Мне бы поехать, но нельзя. Приказы и порученные задания держат надежнее кандалов. А ты счастливчик…

Голос ее вдруг стал совсем нежным и мечтательным.

- Ты скоро увидишь его.… Увидишь Рамона…

Она глубоко вздохнула, отчего тонкая материя одетой навыпуск рубашки в клетку натянулась двумя упругими полушариями ее пышной груди. И вместе с выдохом будто испарились мучившие ее мысли, и открытая безоблачная улыбка засияла на ее лице. Вдруг лицо ее сделалось непроницаемо жестким. Я почему-то подумал: «Вот лицо партизанки. Не хотел бы я оказаться против нее в бою…»

- Впрочем, попробуй… - отрывисто прошептала она. – Постарайся наедине передать Рамону, что у меня очень важная для него информация. Пусть он вызовет меня

в Ньянкауасу. Это касается всего Материнского фронта. Запомнил?..

Мне оставалось только послушно кивнуть. Все это время я держал на весу поднос, не в силах ничего понять из того, о чем говорила Таня. Что за счастье мне сулила Таня? Кто такой этот Рамон? Но об этом я не стал спрашивать, что-то внутри подсказало, что

не следовало этого делать. Скоро судьба сама даст ответы на главный вопрос. А пока, воспользовавшись моментом, я задал ей вопрос, который меня подмывало спросить весь вечер.

- Таня, а эти костюмы на стенах.… Чьи они?

- Чьи? – Она весело рассмеялась. Ну, я-то их не ношу. Я предпочитаю джинсы.

А костюмы… Аймара, кечуа, гуарани. Тебе о чем-то говорят эти названия?

- Я сам кечуа… - обиженно пробурчал я.

- Да что ты?! – Таня рассмеялась еще громче и потрепала меня по затылку. Совсем так, как это сделала Мария. А потом, она сделала еще одно.… Поцеловала меня в щеку. Ну, так… чмокнула по-товарищески. Но меня ее свежие горячие губы обожгли, словно угли. – Ну, идем же, мой верный индейский воин!

Я готов был ей простить в тот миг шутку с воином. Она произнесла это на чистом языке кечуа, без малейшего акцента… Я готов был простить ей все что угодно…

- Ну, идем, а то достанется нам за остывший кофе.

- А где же хозяйка квартиры, Гутьеррес Бауэр… Лаура?

- Ну ты и любопытный.… А тебе так хотелось увидеть Лауру? Лаура Гутьеррес Бауэр – это я. Идем, Петрарка…

VII

Появление наше в комнате не прошло незамеченным. Ироничные реплики, как стрелы, посыпались со всех сторон.

- А мы уже заждались!

- Боже, неужто вспомнили и про нас…

- А мы уже думали, кофе в этом доме не дождешься!..

- Или тут особый рецепт?

- Видно, долго приходится варить, да еще и помощи необходим.

- С навыками ветеринара…

- Батюшки, да на парне лица нет.

- Алехандро, отчего ты такой красный?

- Как самый ядреный чили…

- Таня, что ты с ним сделала?

Таня терпеливо слушала, насмешливо оглядываясь вокруг. Я стоял чуть поодаль, уперев глаза в грязный матрац на полу.

- Не обращай на них внимания, Алехандро, - вначале совершенно спокойно бросила она в мою сторону. И тут же властно одернула:

- Так! Еще одно слово… - Это прозвучало так, что галдеж разом смолк. – И этот кофе, вместо того, чтобы попасть в ваши луженые желудки, окажется на ваших дубовых головах. Тогда вы вконец обретете подобающий вам вид – стопроцентных засранцев!

Последнее словцо вызвало целую бурю восторга. Пока все приходили в себя от смеха, мы поставили подносы с кофе прямо на пол.

- Разбирайте! – скомандовала Таня.

Рикардо, одним из первых наклонившись и взяв чашку, передал ее Камбе, сидевшему дальше, потом Карлосу.

- И все-таки несправедливо, - отозвался его брат Артуро. – Ты отказалась от танго, чтобы соблюсти справедливость. И тут же уединяешься с одним, остальных оставляя с носом…

- Ладно, - улыбаясь, без тени смущения, парировала Таня. – Чтобы все было без обид и по справедливости. Сейчас мы будем укладываться спать…

Слова ее прервал дружный рев многозначительного предвкушения.

- Тише, тише вы. А то соседи подумают, что у меня тут табун мустангов.… Так вот. Мы все равно не поделим поровну на каждого одну кровать и две раскладушки.… Чтобы было по справедливости, все будем спать на полу. Доволен, Артуро?! Завтра с утра каждый из вас сможет хвастаться, что спал с женщиной…

VIII

О том, кто такой Рамон, нам сказал Коко, там, где дорога, не доходя до Лагунильяса, сворачивала в джунгли, в сторону Каламины.

- А вот здесь Лоро чуть не перевернул джип, - произнес Коко, притормаживая возле дерева, за которым зеленел пустотой обрыв отвесного ущелья.

Оторвав руку от руля, он показал на ствол дерева, кроной свисавшего над ущельем. На коре белели высохшие и почти затянувшиеся косые параллельные полосы, словно следы от когтей огромного ягуара.

- Дерево нас и спасло. Лоро въехал лебедкой прямо в него. А то полетели бы со склона, как птицы. Надо было слышать высказывания по этому поводу Рамона. Тогда-то он и приказал, чтобы всех заранее предупреждали, кто на самом деле их командир.

- А что случилось-то? – недоумевающее спросил Карлос.

- Да все очень просто, - продолжил Коко. Мы так же, как сейчас, свернули с дороги на Лагунильяс. И тут Рамон сообщает Васкесу Вианье, кто он на самом деле. А Вианья, неугомонный Лоро, огорошенный этой новостью, от неожиданности и вывернул руль черт-те куда. Ему же и так сидится на месте, словно у него острый перец постоянно печет в одном месте…

- А кто Рамон на самом деле? – не выдержав, чуть не хором спросили мы трое – Карлос Камба и я.

- Как, вам еще не сказали? – Коко от неожиданности нажал на тормоз. Не ожидая экстренного торможения, шедший за нами джип чуть не въехал нам в зад, еле успел остановиться.

Ньято, сидевший за рулем, высунулся из окна и прокричал Коко все, что он думает о нашем джипе, о его водителе и пассажирах.

Коко, не обращая внимания на ругательства, впрочем, произнесенные неизменной для Ньято добродушной улыбкой, махнул ему рукой.

- Погоди, Мендес, кипятиться. Тут выяснилось, что ребята не в курсе, кто такой на самом деле Рамон…

- Так кому ты выговариваешь? – рассмеялся Ньято. – Ты же сам и должен был им сообщить. Быстрее говори, и поехали. А то Рамон сам объяснит тебе, кто он такой…

- Да, действительно, - сокрушенно покачал головой Коко. – Это была моя обязанность. Совсем замотался…

Наша машина снова тронулась в путь, но мы уже не находили покоя. Кто же,

в конце концов, этот загадочный, легендарный Рамон? Хотя мне, прочитавшему от корки до корки «Эпизоды революционной войны[X5] » и слышавшему накануне столько разговоров о высадке «Гранмы», о боях в Сьерра-Маэстре и Эскамбрае, следовало догадаться.

Но слишком несбыточным это казалось…

- Коко, ты так и не сказал… Кто же Рамон?

- Ах да… Рамон… В общем, это Че Гевара, ребята. Сам Че ждет нас в Каламине. Че будет командовать нами. Еще есть вопросы?

До самого лагеря у нас, онемевших, ошеломленных новостью, вопросов больше не было…

IX

Мы не поверили своим глазам. Это он? Легендарный Рамон, чье звонкое прозвище розовым пламенем опалило все континенты мира?

Плешивый седой человек восседал на деревянном ящике, покуривая огромную сигару. Лицо и вся его фигура, и руки – лишенные загара, неестественно белые, до локтя выглядывавшие из закатанных рукавов серо-зеленой формы, напоминали чем-то толстобокую сигару, дымившуюся в его зубах. Такие же грузные и полные, словно припухшие. Особенно лицо – одутловатое, болезненно-бледное, будто бы со следами

усталости от бессонной ночи (в ящике, на котором дымил команданте, лежали боеприпасы. Этот ящик, как и прочее неподъемное снаряжение, уже на следующий день мы перетаскивали в базовый – Медвежий – лагерь. Место для него Рамон выбрал

в глубине джунглей, в десяти километрах от Каламины).

Мы, новички, чуть-чуть приотстали, уступая дорогу остальным, с радостными возгласами кинувшимся к сидящему человеку. Он поднялся навстречу и с каждым из окруживших его по очереди братски обнялся, не вынимая сигары изо рта.

- Ах вы, бродяги, где же вы шлялись? – В его голосе, чистом, сильном, и зычном, сверкали искры искренней радости. – Что же, опоздавшие, отправить вас сразу в марш-бросок? Почти все уже здесь! Дождемся Блондина и Антонио. Ух-х, устрою им тяжелую жизнь. Узнают, как шляться по европейским кабакам на народные деньги.

Не все из окруживших своего командира восприняли прозвучавшую угрозу как шутку. Густаво Мачин Оед с исполненным серьезности выражения на своем и без того солидном, «профессорском» лице в форме доклада низшего чина старшему военачальнику начал оправдывать себя и товарищей, упирая на то, что их задержка связана никак не с парижскими борделями и казино Монте-Карло, а с датой отправки из «Манилы». То же касается и Оло Пантохи – Антонио и Блондина – Хесуса Гайоля.

Он так и сказал: «Манилы»… Нам еще было невдомек, что таково кодовое название кубинкой столицы Гаваны. Что ж, нам еще предстоит твердить это слово как заклинание в бреду малярии или простудной горячки, как безнадежную мольбу о помощи…

С удивлением мы, новички, наблюдали за их общением. Конечно, все наше внимание было приковано к командиру. Ни львиной гривы, ни знаменитой бороды «барбудо»[X6] , с которыми мы неразрывно связывали по фотографиям образ героического команданте. И брови не густые и черные, а тонкие и седые, оголявшие выдающиеся вперед, нависавшие над глазами бугры лобной кости.… Тогда еще многое в нем оставалось от Рамона Бенитеса, тихого гражданина сытой, преисполненной пацифизма Восточной республики Уругвай. Героический партизан еще был спрятан где-то в глубине, за ширмами чужого, маскировочного облика, который медленно, но необратимо, слой за слоем, как старые перья во время линьки, спадал от него от месяца к месяцу пребывания в сельве.

И вот он сам подошел к нам. Коко представил нас по очереди. Фернандо каждому пожимал руку. Ладонь его – большая, с длинными, будто стальными пальцами – обхватывали твою кисть твердо, но не с тупой крестьянской грубостью мужлана, желающего выказать свою силу. Рукопожатие его было прохладным и… милосердным.

И его взгляд, бескрайне зеленый, как сельва вокруг, иронично-оценивающий и вдруг, за какой-то миг делающийся таким пронзительным, что невольно отводишь глаза.

- Это Алехандро. Или Ветеринар, - представил меня Коко. – Моет починить машину.

- Ветеринар? – переспросил Фернандо. – Ты лечишь не только машины? Ослов, лошадей?..

Зеленое пламя в его взоре оживилось, проступив сквозь очередную порцию выпущенного, вкусно пахнущего сельвой и кофе, сигарного дыма. Разговаривая с нами, он непрестанно дымил, словно отгораживался от новичков табачной завесой.

Уже после мне стало известно, как он любит животных. Может быть, поэтому он приметил меня среди остальных боливийцев?

- Мой отец умеет… Но я об этом совсем мало знаю, командир. Я работаю в поле.

- Кампесино? – удовлетворенно вздохнул Рамон. – «Соломенная шляпа»… Вот кто делает революцию, пока горожане делят портфели.… Видишь этих людей, Ветеринар?

Он величественным полукругом руки показал на окружавших его кубинцев.

- Эти латиноамериканцы – лучшие из лучших! Они сделали Кубинскую революцию.… А ведь все они – из крестьян.

Тут его торжественный тон оборвался, и он, совершенно добродушно рассмеявшись, ткнул пальцем в моего тезку, Мачина Оеда, и в еще одного, невысокого,

с печальным лицом Пьеро. Он, как и другие, подошел уже во время разговора.

- Прости, Густаво… Я не хотел тебя обидеть. И тебя, Пачунга!

- Да и себя, Рамон. И себя… - Это произнес в общем хохоте тот, кого он назвал Пачунгой.

Печаль не исчезала из уголков его глаз – распахнутых глаз страдальца, даже когда он смеялся. А смеялся он всегда от души.

Командир, не теряя гребня волны всеобщего смеха, поддерживая самим же заданный тон веселья, замотал головой:

- Позволь не согласиться с тобой, дорогой Пачунга. По документам достославный гражданин Уругвая Рамон Бенитес является специалистом по аграрным вопросам, и

не где-нибудь, а в Организации американских государств. Просто дока в сельском хозяйстве! Так что вам со мной не тягаться. Рамон – самый ни на что есть кампесино!

Тут от веселья и смеха он разом вдруг перешел на спокойный и сдержанный тон.

- Хотя, конечно, ты прав, Пачо.… Тысячу раз прав…

Он умолк, словно размышляя над сказанным, и в кругу, многочисленном, дополнившемся новыми слушателями, воцарилась тишина.

- Ведь мы не спрашивали о происхождении в Сьерра-Маэстре… - произнес он и оглядел всех нас, точно слова его адресовались каждому.

- … Или когда шли на штурм Санта-Клары. Так, Бени?

- Так точно, команданте, - среди напряженного молчания отозвался Аларкон.

- Многие становились настоящими партизанами вне зависимости от записи в метрике. В конце концов, не важно, откуда ты вышел. Важно, к чему ты придешь. Верно, Пачо?

- Да, командир…

- Помните: человек – это лишь будущее человека. Каким оно станет? Мы собрались здесь, чтобы найти свой ответ на этот вопрос…

Командир выдержал паузу и сам ее и нарушил, хлопнув меня по плечу.

- Запомнил, Ветеринар? Ничего, все уже начинается.

Он прямо по-мальчишески потер руки от удовольствия. Глаза его горели зеленым огнем радости и нетерпения.

Атмосфера вновь оживилась.

- У меня для вас сообщение… - выдавил я из себя в общем возобновившемся шуме. – От Тани.… Это очень важно.

Ни тени эмоции не промелькнуло на его лице. Только взгляд стал нестерпимо пристальным.

- Говори…

- Она просила передать, что должна срочно приехать. Срочная информация. Касается всей операции… Материнского фронта…

Когда я произнес последнее сочетание, взор его полыхнул, как костер, в который плеснули жидкого топлива.

- Что-то подробнее знаешь?

- Нет, что-то по поводу боливийской компартии. По поводу «троицы»… А больше не знаю…

- Хорошо, Алехандро, - произнес он. Голос его долетел откуда-то из недосягаемого далека, из самой глубины его дум. – Будь достойным своего имени…

Весь в своих думах, он отделился от всех и медленно, с потухшей сигарой во рту, направился в сторону сельвы. Чуть поодаль от его одинокой фигуры неотступно следовали Тума и Помбо, верные телохранители Рамона еще со времен Сьерра-Маэстры. Смешливый и неунывающий, юркий, как каучуковый шарик, Карлос Коэльо. И Гарри Вильегас – полная противоположность боевого товарища, невозмутимый, словно из стали выкованный молчун. Прозвища свои оба носили, как шаманские амулеты: они получили их, воюя в Конго, в самом сердце Африки, бок о бок со своим команданте…

А я остался стоять как вкопанный посреди затерянной в джунглях Ньянкауасу фермы, единственная более-менее крепкая постройка которой была крыта оцинкованной жестью. Сам Че только что говорил со мной. Моя ладонь еще хранила прохладу его рукопожатия, а плечо гудело от дружеского хлопка командира.

И еще эти странные слова, произнесенные им в конце. Они не давали мне покоя. Не решаясь спросить самого команданте, я отозвал в сторону Мачина Оеда, носившего прозвище Алехандро. Уж он-то наверняка должен знать, что почем…

- Чего тебе, тезка?

- Рамон… Он сказал мне: «Будь достойным своего имени». Что он имел в виду?

Густые, тронутые взаправдашней сединой брови Мачина сосредоточенно сошлись на переносице, сигнализируя об усиленном мыслительном процессе.

- Не знаю… Трудно предугадать ход мыслей Фернандо, - задумчиво произнес он. – Он струится, как лесной ручей, неуловимый и прозрачный.

На миг он смолк, а потом продолжил:

- Но еще труднее обнаружить исток этого ручья. Слишком глубоко он запрятан… Не знаю, что тебе сказать, Алехандро. Я это прозвище взял вслед за Фиделем. Во время высадки с «Гранмы» и первых дней на острове, казавшихся нашими последними днями на родной Кубе.… У Фиделя тогда было боевое прозвище Алехандро. Ты не знал об этом?

Теперь я об этом знал…

Х

Мне забыть один разговор.… Это случилось уже после так называемого тренировочного похода. Таким он был задуман. А оказался зверским.… Так мы его прозвали. Он унес жизни Бенхамина и Карлоса… Мы уже завершили рытье последней пещеры. Командир прозвал ее Обезьяньей. В кронах чащи, скрывающих пещеру, жила стая небольших обезьянок. Постепенно они пообвыклись с нашим соседством, стали почти ручными. В особенности привечали Туму.

Тот любил их подкармливать. Подойдет, бывало, к пальме, у вершины которой, словно большие коричневые орехи, висят несколько любопытных, уморительных мордочек, и дразнит их кусочком маисовой лепешки. Наконец одна из обезьянок

не выдерживает и спускается вниз, ловко выхватывая протянутый ломтик. Командир, обычно сурово следивший за расходом нашей скудной провизии, своему телохранителю не препятствовал, сам иногда шутливо общался с «дальними родственниками».

А те с любопытством глазели из ветвей, как мы хозяйничаем в джунглях. Но потом подкармливать их стало нечем, и «родичи» сами стали нашим кормом. Ньято умудрялся тушить жесткое, постное обезьянье мясо до стадии неплохого жаркого. В качестве специй он добавлял какие-то только ему ведомые травки. Так обезьяны и перевелись возле лагеря. Те, кто не стал нашей добычей, покинули эти места, оставив в напоминание лишь название лагеря – Обезьяний. Как сказал мне недавно один венесуэльский партизан, после победы революции надо будет поставить в центре сельвы памятник неизвестной обезьяне, нашей спасительнице от голодной смерти. Уже тогда я ощущал непрерывно сосущую

в животе пустоту голода. Ее прекрасно описал Кнут Гамсун в своем романе «Голод», однако голодать на природе во сто крат тяжелее, чем в джунглях больших городов.

Нас тогда клещами держал «железный», изматывающий распорядок, продуманный командиром. Так он пытался погасить растущее между кубинцами и боливийцами напряжение: обморочные марш-броски по зарослям, непрерывные караулы, многочасовые занятия по боевой подготовке, по истории Латинской Америки, по испанскому языку, языкам гуарани и кечуа. Зачастую это стремление приводило к обратному: уставшие, недосыпавшие и недоедавшие люди делались раздражительнее, ссорились по пустякам.

И это тут же проявлялось, чуть только командир оказывался поодаль. При нем бойцы

не смели вступать в открытые перепалки. Те дни в Обезьяньем лагере стали моим настоящим университетом…

Рамон дал почитать мне одну из своих книг. Я попросил. У него их много хранилось в Каламине… Книгу написал американец Марк Твен, и называлась она «Янки из Коннектикута при дворе короля Артура». Что ж, название говорило само за себя, но мне книга понравилась. Особенно как король вместе с рыцарями сидел за круглым столом. Чтобы все были равны. Совсем, как у нас в Каламине. Помню, я сказал об этом Рамону. Он рассмеялся в ответ.

- Вот увидишь, Алехандро, наступит день, когда все люди будут именно так восседать на нашей планете, - произнес он, набивая табаком одну из своих трубок. Их

у него было две – Ведь земля круглая, как стол короля Артура.

Раскурив трубку головешкой из костра, командир спросил, что еще запомнилось и понравилось мне в этой книге. Я пересказал ему эпизод, который врезался в память: когда янки из револьвера расстреливает скачущих на него рыцарей. И хотя все они скакали

в доспехах и латах, на лошадях и с тяжелыми копьями, а янки стоял один в сюртуке, когда я читал эту сцену, мне казалось, что это какой-то маньяк стреляет по беззащитным детям, играющим в рыцарей. Мне так и не виделись эти суровые воины, которые на всем скаку

с грохотом валятся оземь, сраженные дьявольской машинкой звездно-полосатого мистера Кольта.

- Это мне хорошо запомнилось. Но совсем не понравилось, - сказал я тогда Рамону.

- Да, - с усмешкой кивнул Рамон. – Это совсем в духе янки…

- Жалко рыцарей. Они так служили своей королеве. Благородно и преданно… Так, наверное, надо служить и своей родине.

- Они слишком любили свою королеву, потому так легко принимали смерть, - задумчиво произнес Рамон и посмотрел на Таню.

Она находилась у его ног, самозабвенно усевшись прямо на холодную землю, внимая ему. Белокурая и прекрасная, она выглядела воплощением той мечты, за которую нам предстояло бороться, о чем говорил Фернандо. Любовь сквозила в ее блистающем взоре…

- Когда действительно любишь, умереть не страшно, - сказал Рамон. – Запомни Алехандро: намного страшнее терять тех, кого любишь. Тогда на смену любви приходит ненависть. Нет, неверно… Любовь – это и есть ненависть, обращенная на твоих врагов.

Флора

Любовь и ненависть.… Да, она права, тысячу раз права: для прямого действия нужна ненависть. Она говорит: это то же самое, что мужество. Его-то ты и растерял

в университетских кабинетах, растратил, лаская Флору. Впрочем, разве не любовь наиболее полно являет пример прямого действия?

Только не для Ульрики. Как взъярилась она, когда сюда позвонила Флора. Нет, ею двигала не ревность. Вот это тебя и смутило. Будто б иссушило источник твоих хаотичных метаний, развеяло пороховую пелену, затянувшую здесь, в Париже, твое смятенное всем этим калейдоскопом событий и разговоров сознание. «Альдо, я беременна…» «Алло, алло! Плохо слышно!.. Повтори…» - «У нас будет ребенок, Альдо. Будет малыш». – «Откуда она узнала телефон?! Ты ей сказал?! Ты поставил под угрозу наше дело. Нашу герилью! Вместе с мужеством ты растерял остатки разума!»

Да, герилья… Вот единственное, о чем она думает. Нет, даже не так: вот что питает ее существо, наполняет его до краев, до самых кончиков ее огненно-рыжих волос. И его она оценивала не как мужчину или любовника, а в той только степени, насколько он вынослив и неутомим, насколько он будет полезен как партизан в боливийской сельве. Чертова стерва.

Она кричала ему в лицо, а он ее словно не видел. Действительно, в ушах еще звучал нежный, показавшийся таким родным голос Флоры. Теплый. Как кофе с молоком, который Флора подавала ему в постель светлыми субботними утрами в их гнездышке на Дюссельдорфштрассе. Да… Флора, ребенок. Его ребенок. Вот когда впервые ему открылось с такой убийственной ясностью, какая дистанция отделяет то, что он слышал по телефону, от того, в чем он участвует здесь, в Париже.

Дистанция, расстояние. Впрочем, есть одно «но», такое еле заметное. Мостик, пролегший меду двумя отвесными склонами, над бездонной пропастью. Альдо Коллоди, собственной персоной…

Шаткий, надо признать, мостик. Флора там, в Берлине, и их будущий ребенок. А он здесь, с Ульрикой и Алехандро, и все то, что происходит, как мальстрим, необратимо, в гибельном восторге кружащийся и утягивающий туда, в мглисто-зеленую, как глаза Ульрики, пучину герильи.

Неужели этот звонок и теплый голос Флоры – та рука господа, которая протянулась, чтобы вытащить его из этого низвержения? Или вознесения? В конце концов, как говорит Сентено, разницы почти никакой. Посему хватайся, Альдо, и не раздумывай.

Вот, ты уже начал цитировать генерала.… То ли еще будет, пока ты скинешь ослиную шкуру. Неужели ты все же спасешься? Как глупый деревянный человечек, угодивший в утробу гигантской рыбины.… Да, попросту делай, что должно, а там будь что будет. Так тебе когда-то говорил твой отец, Альдо. И разве встретил бы Пиноккио своего папашу, несчастного Карло, не проглоти его морское чудище? Тебе суждено это, Коллоди, а посему – делай, что должно…

Ульрика.… Посмотри, она уже совсем взяла себя в руки. Вот это выдержка. Боливийский огненно-рыжий пламень и арктический лед, сковавший скулы. Не зря у ее отца так получались горные съемки, все эти сверкающие на ослепительном солнце снежные съемки. Фюрер был просто в восторге. Ее старшая сестра застрелила Кинтанилью. Она просто зашла в консульство в Гамбурге. «Я гражданка Германии.… Хочу получить боливийскую визу… Что? Нет, боливийскую визу.… Будьте добры, позовите господина консула… Сеньор Кинтанилья?» Громкий хлопок, грудь консула расцвела обнаженным мясом. Еще один хлопок – и еще одна кровавая роза на груди. Гражданка Германии поворачивается и спокойно выходит… Моника готовилась

к убийству Клауса Барбье, «лионского мясника». Близкого друга собственного отца. Разве нет в этом отзвука отцеубийства, отсвета наливающейся багряной зари? Впрочем, вряд ли она различала эти оттенки. Вот и Ульрика… Исступленная экстремистка с затаившимся между грудей католическим распятием. Мир расколот на два цвета – черный и белый. Никаких недомолвок и недоговоренностей, никаких оттенков и цветовых гамм. Воистину, арийская прямолинейность! Такая же черно-белая, как горные съемки Артля-старшего или знаменитая кинолента «Триумф воли», в которой именно он увековечил идеи Лени Рифеншталь, жуткую и величественную неоготику Третьего рейха. А еще папаша Артль хлопотал за шкуру своего друга Барбье, который с редкостным рвением отправлял на смерть тысячи невинных душ.

А дочери Артля с исполненным католического экстаза самозабвением ищут смерти врагов справедливости. Вот и Ульрика… Она идет в герилью, как христианка первого века – в яму, наполненная львами, как фанатично преданная своей ереси –

на средневековой костер. Да, да, зеленое пламя боливийских джунглей, которое пылает

в ее взоре, - это пламя аутодафе.

«У нас будет ребенок, Альдо. Будет малыш»… Ты продолжишься Коллоди. Разве не меркнут в сравнении с этим отсветы любых костров? Бушующее море огня превращается в капельку света, горячий зубчик свечи, что прорезавшись, наливается жизнью и… растет. Ты не можешь собраться с мыслями, осознать. «Будет малыш»…

Но ты все почувствовал. Всего какой-то миг, но он озарил твое набитое рефлексией нутро новым неведомым светом. И Ульрика, увидев твое лицо, на секунду умолкла. Наверное, что-то поняла своим женским чутьем.

Всего лишь какая-то доля мгновения… Ты вдруг увидел себя совершенно чужим

в этой квартире, превращенный в зал ожидания на вокзале, среди людей, с которыми тебя связывала общая родина и общие цели. Цели… Цели у вас действительно общие.

А средства? Странно… Ты впервые так ясно осознал это в разговоре в разговоре с Сентено, который все время рядился в тогу Пилата и себя выгораживал…

Случайно ли разговор от Че повернулся к Сорелю[X7] и Грамши[X8] ? Да, здесь и только здесь кроется оно – торжество, единственно возможное и необходимое. Торжество духа. Та самая, по Грамши, высшая категория – победа в умах. Ее не добиться никакими герильями и прямыми действиями. Да, одна книга, вобравшая дух Че Гевары, равна килотоннам тротила. Взрывайтесь, умы! Пространство мировой души, расчищайся для грандиозной постройки – Триумфальной арки Справедливости. И ты, именно ты станешь архитектором этой арки. Вас будет немного, избранных, посвященных. Вы создадите тексты, которые станут величественными кирпичами в этой кладке победы. Вы возведете арку, такую, что дух захватит. Дух…

И Че, «все рассчитавший»… Разве не в этом был его конечный расчет? И разве Христос, взошедший на Голгофу, призвал всех идти на Голгофу? Нет, он взял всю тяжесть страдания и искупления на себя и тем самым открыл врата в Царство Божие. В царство духа. Распятие породило Евангелие – слово о Распятии. Оно и стало ключом, открывшим эти врата. Слово и Крест.… Та самая перекладинка, что хранится между упругих грудей Ульрики. Та самая, которую индеец то и дело прячет за ворот своей майки болотного цвета.

Алехандро, выживший там, где все должны были умереть, остался в этом мире беспомощным сиротой. Там, в джунглях Ньянкауасу, среди смерти, страданий и года, для него мир был исполнен. И полноту это являло присутствие Че. С уходом командира мир для Алехандро опустел. Пустота поглотила его товарищей. Потому он так и стремится назад, туда, где он все потерял. Там он надеется избавиться от наваждения пустоты, отыскать свою заветную апельсиновую рощу. Только там для него все исполнится.

И разве апостолы не остались после вознесения учителя стадом без пастуха, сирыми сиротами, обреченными на страдание в опустевшем миру? И ведь остальных заткнувшим за пояс, самым ретивым и деятельным из них всех оказался новообращенный Павел, при земной жизни Христа не свидетельствовавший. Вот кто с энергией созидания взялся за строительство мирского тела апостольской церкви, возводя ее делом. И Словом.

Те двенадцать – живые свидетели – слишком страдали от пустоты, слишком жаждали благодати, вознесшейся от них на небеса. Мех, до краев полный отцовской любовью. Потому и шли на смерть, принимая ее как избавление. От пустоты.

А как с пустотой будешь бороться ты, Альдо?..


[X1] Клаус Барбье – (1913 – 1991) – нацистский преступник, в годы Второй мировой войны руководил гестапо в г. Лионе (Франция). За изуверство прозван «лионским мясником». После войны долгое время скрывался в Боливии. После многолетних безуспешных попыток добиться экстрадиции наконец был выдан французскому правительству и осужден на пожизненное заключение в 1987 году.

[X2] В оригинале прозвище Касильо Кондори – Pan Divino (исп.), дословно переводится как «святой хлеб».

[X3] Выдающиеся испанские и латиноамериканские поэты.

[X4] Ключевые события Кубинской революции. Ковбой Кид, майор Камило Съенфуэгос – герои Кубинской революции, близкие друзья и соратники Че Гевары.

[X5] «Эпизоды революционной войны» (1963) – книга воспоминаний Эрнесто Че Гевары о Кубинской революции.

[X6] Barbudo (исп.) – бородач. Прозвище кубинских революционеров, носивших длинную бороду, неотъемлемый атрибут повстанца.

[X7] Жорж Сорель (1847 -1922) – французский теоретик анархизма, автор теории «социального мифа», в соответствии с которой революция может быть совершена только в том случае, если угнетенные массы проникнутся «революционным мифом».

[X8] Антонио Грамши (1891-1937) – основатель и руководитель компартии Италии, философ. 11 лет содержался фашистами в застенках, где создал «Тюремные тетради». Автор концепции «классовой гегемонии».

Пишите нам: cubafriend@mail.ru