Вы не авторизованы (вход | регистрация)
Новости
Газета "Круг друзей"
Наша библиотека
О Кубе
Песни
Гостевая книга
Ссылки




Каталог сайтов Arahus.com

Часть 3

Ущелье Юро

Алехандро

I

Это борьба, а в борьбе то и дело это случается…Око за око, зуб за зуб, твои стреляные гильзы – в ответ на их пули… Они убивают дорогих тебе людей. А ты убиваешь их. Обмен, достойный настоящего воина.

Это слова Рамона. Он произнес их над телом Хесуса Гайоля. В отряде его звали Блондин. Кубинец, первым погибший от солдатской пули в джунглях возле Ньянкауасу, что в переводе яс языка гуарани означает «водный источник».

Так начался счет кровавым жертвам нашей герильи, нашей Национально-освободительной армии Боливии. Что такое НОАБ? Это песня… Ты слышал клекот кондора парящего выше Анд, выше снежных вершин Анкоумы? Не слышал? Тогда ты вряд ли ты сможешь понять это…

Первая кровь, пролитая в этой сельве, - кровь кубинца. Таковы были последние слова командира перед тем, как мы закопали тело Блондина в мягкую и теплую, точно распаренную, жирную от перегноя, как масло какао, землю, на самой окраине Медвежьего лагеря. Перед тем, как зарыть его в черную до блеска яму, Рикардо положил Хесусу на грудь гаванскую сигару. Блондин очень любил их, и постоянно ходил, дымя, как паровоз, зажав широкий окурок между двумя рядами белых, как тростниковый сахар зубов.… Уже потом Тума сказал мне, что сигара нужна еще и для того, чтобы солдаты не обнаружили труп. Чуткие носы их овчарок на дух не переносят аромат отстоявшегося табака

с кубинских плантаций.

Мы славно начали нашу герилью. Но их псы-ищейки уже шли по нашему следу. Потом уже выяснилось, что использовать собак для поисков партизан подсказал кайману-Баррьентосу его друг и душевный советник – «лионский мясник» Клаус Барбье.

Что ж, он имел по этой части богатейший опыт: тысячи пленных солдат, бойцов Сопротивления и невинных гражданских людей – взрослые, старики и дети – были растерзаны клыкастыми питомцами овчарен «багрового лионца» в годы оккупации Франции. Этот жуткий сон становился реальностью здесь и сейчас, в боливийской сельве.

Наверное, потому-то мы и начали славно, что нам уже было за кого мстить. Уже целый список был выведен в наших душах. Буквы этого списка наливались красным, багровым плеском моря вопящих душ – жертв «лионского мясника», они горели, как раскаленные прутья, которые палачи в Ла-Пасе с ухмылками прикладывали к нежной, словно облитой лунным светом, коже Лойолы Гусман. Буквы эти вспыхивали, как огоньки сигарет, которые они тушили о живот и ладони Марии. Они взывали к нам, сочась кровью, как из вырванных ногтей Марии. Что ж, она никогда не жалела, что ей не сделать себе маникюр…

II

Ненависть… Мы проходили ее школу урок за уроком, вчитывались в ее учебник параграф за параграфом. И с каждым шагом ее нестерпимое пламя жгло нас изнутри все сильнее. И тогда уже мы чувствовали, что чем жарче огонь внутри, тем морознее становится пустота сельвы вокруг нас. Сельвы, которая уже проглотила Бенхамина и Лорхио Ваку, а потом и Блондина, которая была с ними заодно.

О Карлосе, о Лорхио Ваке, - моем лучшем и самом близком друге со времен

Альто-Бени – думал я, когда высматривал в прицел «гаранда» своего первого солдата. Сан-Луис, Дариэль Аларкон и мы, шестеро боливийцев, затаив дыхание, следили, как солдаты шли вдоль берега Ньянкауасу. Беспорядочно, не выслав дозорных, без фланговых охранений. Им, видимо, казалось, что это прогулка по девственным чащам сельвы в увольнении… Что ж, мы готовились превратить эту прогулку в незабываемое воспоминание. Для тех, кто останется в живых.

Всего неделю назад эти воды проглотили Лорхио Ваку, и он успел только нелепо, по-мальчишески ойкнуть… Мне казалось, что стук моего сердца разносится по округе. Меня колотил озноб. Я впервые видел врага так близко, прямо перед собой.

Потерю Карлоса я перенес очень тяжело. В Зверском походе мы шли с ним порознь: я – в базовой группе, вместе с командиром, а Вака в арьергарде. До сих пор мне не дает покоя мысль: будь я с ним рядом на том треклятом плоту, этого бы не случилось… Он бы не утонул так нелепо, в самом конце похода, когда мы уже подобрались вплотную к «нашему дому».

Наш дом.… Так, только так мы называли Каламину на спасительных перевалах. Впрочем, иногда я думаю и по-другому. Может, и хорошо, что его поглотили мутные воды Ньянкауасу. Он ушел от нас в самом начале кошмара. Кто знает, что суждено ему было бы испытать, не перевернись этот треклятый плот во время переправы? Может, он канул бы в омуте Йесо? Кто знает…

Где-то в глубине души я успокаиваю себя тем, что Лорхио удалось избежать горших мук. Тех, которые для нас только начинались.

Казалось бы, должно было стать легче: ведь, несмотря ни на что, мы вернулись. Домой. Так мы думали. Слишком много сил и надежды вложили мы в обустройство Каламины. Но дом наш оказался разорен. Полицейские псы уже вовсю хозяйничали

на ферме. Они подняли над Каламиной свой флаг. Ориентир для вертолетов.

Они изгадили все, что создавали мы с такой любовью и старанием. Они взяли

в плен Салюстио Чоке, который остался в Каламине, они пытали его, избивая до полусмерти. Каламина пропала для нас безвозвратно. Эта мысль угнетала каждого из нас. А больше всего – командира.

Странно… Он словно почувствовал что-то.… Еще раньше. Как раз в тот день, когда утонул Лорхио. Тогда Рамон впервые обронил эту фразу.… Тогда мы еще не догадывались, что эта фраза – пророчество. Он сказал: «в этой зоне успех операции вряд ли возможен».

Вместе с Карлосом на плоту плыл Браулио. Вдруг прямо перед ними возникло жуткая, сверкающая, словно слизь, воронка. Водоворот… Река будто разинула свою мутную пасть. Туда затянуло плот, шесть рюкзаков с провизией, со всеми вещами и патронами. И Карлоса. Плот перевернулся несколько раз. Лорхио Ваке удалось вырваться из мертвящей хватки водоворота. Браулио – чернокожий гигант – чудо избежал смерти. Он усилием воли, на последнем дыхании добрался до берега. Он видел только, как Карлоса уносит вниз по течению. Тот даже не сопротивлялся… Браулио рассказал, как перед самым отплытием плота, устанавливая рюкзаки на стянутые бечевками стволы деревьев, Карлос бормотал себе под нос: «Я устал до смерти…»

Командир близко воспринял смерть Карлоса. Он считал Лорхио Ваку одним из лучших бойцов-боливийцев. Но сколько смертей нам готовила сельва! А по возвращении нас ждала еще одна черная весть – о потере Каламины.

III

Гиены начали свое гнусное дело. Это началось с двух из них, наверное, самых мерзких: Рокабадо и Пастора Барреры. Они пришли к нам в отряде Моисеса. Пришли для того, чтобы предать. Еще когда они шли к нам в отряд, в их мерзком нутре созревало предательство. Разрасталось, как метастазы, в их слизком, вонючем нутре.… Об этом слизняк Рокабадо с пеной у рта вопил, ползая возле армейских ботинок.

Рокабадо выдал месторасположение нашего ранчо, назвал имена большинства партизан, выложил все, что ему было известно, и даже больше – о находившихся в отряде аргентинцах, перуанцах, французе и о «большом начальнике». Это его показания помогли раскрыть Таню и привели к разгрому подпольной сети Ла-Паса, к пыткам Лойолы и Марии…

В базовом лагере царила паника. Оло Пантоха, оставшийся дома за главного, только бледнел и покрывался потом. Его растерянное лицо постоянно было покрыто потом. Он потел от растерянности.

Когда он доложил командиру, что из отряда дезертировали двое, что район наводнен армейскими патрулями, тот чуть не сломал свою «М-2» о голову несчастного Оло. Еще больше взбесило Рамона известие о том, что в отряде находится Таня. Нам всем тогда здорово досталось. Словно мечом из льда и замерзшей стали, командир одним взмахом разрубил невесомые, как солнечные паутинки, лучи счастья, которые окутывали наше ранчо в золотые дни прибытия в Каламину. Рамон превратился в безжалостного командира, чьи приказы хлестали своей беспрекословностью, словно плеть погонщика-гаучо. Надо признать, что безжалостней всех он бичевал самого себя…

В жизни, а вернее, в выживании отряда наступила иная эпоха. На смену вечно цветущей весне Каламины разом пришла лютая зима зимних боев и морозных пустот от потерь товарищей. Началось наше восхождение, и чем выше мы поднимались, тем больше ледников нас окружало. Тем больше командир укреплялся в своем высокогорном одиночестве.

Что ж, было и еще одно.… И наверное, оно перевешивало все остальное. Можно сейчас рассуждать и глубокомысленно философствовать о том, что переполняло каждого из нас, и в особенности командира в те дни безысходности, потери Каламины, смертельной усталости после зверского похода, после первого столкновения с «жуткой до смерти» пустотой сельвы.… Но мы пришли туда, чтобы с оружием в руках биться за свободу. Любой другой бы сдался. Но наш командир и здесь был последователен: он принял единственно правильное решение – дать бой.

IV

Это случилось в 7 утра, 23 марта. Мы начали нашу войну.… Хотя, когда накануне ночью наша группа из восьми человек выдвинулась к руслу Ньянкауасу, мы об этом и

не догадывались. Мы – это шестеро боливийцев, в том числе Хулио Веласко и Адриасоль. Сан-Луис и Аларкон, главные группы разведки, - уже получили инструкции

от командира. Для остальных это был всего лишь очередной выход в дозор

в нескончаемой изматывающей череде. В том числе и для Серафина.… Это с его выстрела НОАБ начала боевые действия. Да… Молчун Серафин… он дал старт нашей битве.

Мы заняли очень удобную позицию, взяв тропинку, вившуюся вдоль реки,

в полукружье, как в клещи. Аларкон лично выбрал это место: почти у самого берега, прямо перед нами густые заросли кустарника прерывались, образуя свободное пространство около десяти квадратных метров. Тем, кто мог идти нам навстречу, деваться было некуда. Я, Серафин и Веласко вместе с Сан-Луисом расположились справа, возле речки, остальные – по левую руку тропинки. Аларкон и Сан-Луис были в самом центре.

И вот когда уже стало светать, когда утренняя роса, словно святая вода, окропила прибрежные джунгли, прибив к листве порхающих бабочек, Сан-Луис вдруг передал по цепочке, что, если мы встретим солдат, мы дадим бой. Эта новость привела боливийцев

в смятение. Веласку стал трясти крупный озноб, и капли трусливого пота покрыли его вытянутое, и без того бледное, лицо. Нам всем стало страшно, но другие пытались хоть как-то совладать со своим страхом. Я вдруг подумал: «Хорошо, что Сан-Луис сказал это только сейчас.… А то к утру мы бы все перегорели от волнения...»

Не прошло и десяти минут после новости Сан-Луиса, как впереди послышался треск ломающихся веток, потом голоса – громкие человеческие голоса вперемежку

со смехом. Они совсем не таились, беспечные, шли по джунглям, как хозяева, и даже

не думали скрываться. Особенно выделялся один голос – балагуристый, звонкий, молодой. Он все жаловался (но шутя, с прибаутками), что сигнал тревоги застал его в аккурат на толстухе из продуктовой лавки.

«Это которая, Челита?..» - раздался другой голос, хриплый, будто простуженный. «Она и есть…» - отвечал первый. «Да, Пеласио, на ней уже полказармы перебывало…»

Нам было отчетливо слышно все, что они говорили. А Пеласио не унимался. Он

без умолку тараторил, как условился в полночь встретиться с женщиной возле амбаров, где те вплотную примыкают к заборам казармы, и как вначале она ломалась, а когда он подарил ей бусы, дело пошло как по маслу, и какая шикарная у нее задница, и как она боялась щекотки, когда он хватал ее за колени, и как белели изнутри ее гладкие ляжки…

Этот Пеласио… оказалось, он шел впереди колонны. Винтовка беспечно закинута за спину, болтается на ремне, и он болтает без умолку, то и дело оборачиваясь к товарищам. Чтобы они не упустили ни слова.

Дело в том, что Сан-Луис приказал не стрелять без команды. Выпустить на поляну как можно больше солдат – в этом был его план. Мы сидели, остолбенев от напряжения, слушая, какие штуки этот обреченный вытворял со своей Челитой на сеновале за забором казармы. Что ж, он хоть что-то успел в этой жизни. Потому что тут у Серафина сдали нервы. Его палец нарушил приказ Сан-Луиса и дернул за спусковой крючок «М-1». Его выстрел показался мне громом.

Очередь с оглушительным треском порвала тишину джунглей, и в тот же миг я увидел: то, что было смеющимся лицом с надвинутым на глаза козырьком солдатской кепки, вдруг лопнуло, словно бычий пузырь, наполненный густой кровью. Тело солдата

с чем-то страшным вместо головы, смотревшимся, как красный бутон на стебле шеи, как

в замедленной съемке, с плеском повалилось в воду.

Через вечность (хотя на самом деле все случилось почти одновременно, а весь бой длился не более пяти минут) раздалась матерная брань. Это Сан-Луис, хрипя, словно чужим голосом, выругался. И для всех, кто был в засаде, это прозвучало как команда «Огонь!».

Шквал пунктирных трассеров, словно молниеносно выплюнутый клубок стальных плетей, прошил все пространство впереди нас. Очереди одна за другой хлестали по фигурам шедших, по их рукам, животам, рвали их ноги и лица. Секлись вперемешку

с ошметками веток и листьев, щепками от стволов, брызгами крови и человеческого мяса.

Я с остекленевшими от ужаса глазами в грохоте винтовочной стрельбы, словно

в беспамятстве, жал и жал на курок своего «гаранда» до тех пор, пока затрещина не привела меня в чувство. В искаженном гримасой лице я с трудом признал нашего добряка Бениньо.

Наша атака навела на солдат такой ужас, что они даже не сообразили выстрелить

в ответ. Как стадо напуганных диких свиней, они сквозь чащу бросились врассыпную.

А семеро остались лежать на поляне и в зарослях на подступах к ней. Два трупа скатились в воду. Четверых раненых мы взяли в плен. Бледные, они испуганно озирались, с ужасом глядя на нас. У двоих штаны намокли от мочи. Только двое из них старались сохранить самообладание – один капитан, а другой майор. Хотя удавалось им это с трудом. Их трясло, как в ознобе, и майор никак не мог засунуть трясущимися руками себе в рот сигарету, которой его угостил Бениньо.

Сан-Луис попросил меня перевести пленным, что им ничего не сделают. Потом мы построили их в цепь и отвели в лагерь.

Командир сам говорил с ними. Он говорил о революции и свободе. Инти переводил им. Но вряд ли они что-либо понимали. Они все никак не могли унять свою трясучку. «Они все время думают, что сейчас мы их расстреляем», - сказал, наконец, наш комиссар, перекинувшись с парой слов с капитаном. Капитан держался молодцом. Выяснилось, что он симпатизирует латиноамериканской революции, и что у него брат учится на Кубе. Таня осмотрела их раны и сделала перевязки. Раны оказались пустяшными – скользящие царапины. Когда офицеров подлечили, они, кажется, поверили, в конце концов, что их

не убьют.

- Мы вас отпускаем, - сказал Рамон. – Переведи им, Инти. Надо только забрать

у них всю пригодную для нас одежду. Кроме этой пары обоссанных штанов, - с усмешкой заметил командир, кивая в сторону двух других жалких «воинов». Они выглядели совсем еще детьми. Наверное, и не брились ни разу…

V

Это же надо: семерых мы уложили наповал, а остальные получили только легкие царапины. Что ж, военная удача всегда был на стороне Рамона. Особенно в начале нашей герильи. Фортуна любила командира.

Поэтому он и считал необходимым проявлять великодушие. После той первой вылазки мы все почувствовали где-то в подсознании, учуяли, что это такое – вкус победы. К этому вкусу, настоянному на прогорклой вони нестиранной одежды и густой влажной прелости сельвы, примешивался соленый вкус пота и сладковатый аромат крови, приправленный запахом пороха и горячих стреляных гильз. Этот вкус пьянил нас, смывая былые страхи, пробуждая в каждом что-то хищное, трущобное. И только блестящий, как сталь, взор командира действовал на нас отрезвляюще. Командир неустанно растил в нас воинов революции.

Мы отпустили пленных. Великодушие Рамона нас поражало. Некоторые даже осмеливались спорить с ним. «Это против правил ведения войны», - жарко доказывал «железный» Инти. Рамон смеялся в ответ. «Что ты можешь сказать о правилах человеку, который написал учебник по ведению герильи?» - дымя сигарой, сквозь смех спрашивал его Рамон. Но в смехе его уже не было всепоглощающей доброты. Он звучал холодно и отрезвляюще и отсекал любые попытки продолжать спор так резко, словно взмах отточенного мачете.

Мы узнали о планах врага и начали действовать. Армейские колонны намеревались обойти нас по обе стороны реки и зажать в клещи.

- Что ж, план неплох, - прокомментировал его командир. – Мы его только чуточку откорректируем.

Рамон разделил тыловое охранение на две группы. Мы под руководством

Сан-Луиса засели на левом берегу Ньянкауасу. Вторая группа во главе с Инти вброд перешла на правый берег. В тот день река напоминала скорее прирученный ручей, манящий своим ласковым, прохладным журчанием. И не верилось, что этот домашний пушистый зверек почти месяц назад был бушующим неукротимым драконом, проглотившим в свою пучину Лорхио Ваку.

Полковники, командовавшие армейскими подразделениями, эти тупоголовые кайманы, думали, что мы после стычки постараемся скрыться, замести следы. Что ж, так рассуждать было логично. Ведь логике военных операций их обучали советники из Пентагона. Янки уже отправляли в Боливию один борт за другим, напичканные американским оружием и снаряжением для натасканных ими же рейнджеров. А после первой же стычки и каймана Баррьентоса, и его прихлебал, и звездно-полосатых друзей – их всех охватила паника. Как, партизаны в лесах Боливии? Освободительная война в самом сердце Латинской Америки?

Вот лишь когда вступил в действие заветный план командира. В чем он заключался? Все очень просто: создать один, два, десять «новых Вьетнамов». Для того чтобы отвлечь армаду ненасытных янки от вьетнамского фронта, дать хоть иллюзию передышки нашим вьетнамским братьям по оружию.

Так говорил командир. А ведь его кредо: лучший способ сказать – это сделать. И мы это сделали. Мы – горстка партизан, герильеро с Боливийской национально-освободительной армии – отвлекли на себя налитое лютой злобой око дядюшки Сэма. Мы приняли удар на себя. Этих хитрых янки было не так-то просто убедить в неустрашимой мощи нашей герильи, но мы взялись за дело.

После первой стычки Рамон непрерывно слушал радио. Довольная улыбка не сходила с его губ. Все радиостанции взахлеб передавали о призраках-герильерос, наводнивших джунгли, о том, что сеньор президент настойчиво взывает к помощи сердечного друга – Соединенные Штаты Америки. Видимо, это были именно те новости, которые Рамон хотел бы услышать.

На каждом привале он устраивал радио трансляцию для всего отряда.

- Что скажешь, Инти? – Этим вопросом командир прокомментировал очередное сообщение. Говорили о том, что свежие армейские части выдвинуты в район предполагаемого местонахождения партизан.

Командир попыхивал сигарой возле приемника, который для него настраивал Рене Мартинес, его винтовка «М-2» покоилась тут же, упираясь стволом о его колено. В руке Рамон держал колпачок своего термоса, наполненный кофе, и получалось, что дуло винтовки нацеливалось прямо в этот колпачок.

Инти невозмутимый и неподвижный, стоял возле командира, в отличие от остальных, сидевших и полулежавших, после минутной паузы раздумий ответил:

- Армейские очень напуганы. И мы знаем их планы. Мы могли бы напугать их еще больше…

Рамон молчал. Тут из полукружья, которым бойцы нашего отряда окаймляли сидевшего на поваленном стволе дерева командира, раздался голос. Это был Уго Сильва – один из переростков, так их называл командир. Трескуче, словно ноюще, он заявил, что, мол, надо отступать глубже в сельву, потому что войска уже знают, где мы, и обязательно придут сюда. Они уже идут.

- Война единственное средство научиться воевать, - прервал его нытье командир. – Да, они идут сюда и рассуждают так же, как этот досточтимый «кандидат в бойцы»…

Смех партизан прервал речь командира. Устало улыбнувшись, Рамон продолжил:

- Мы будем рассуждать по-другому. Мы будем действовать как истинные герильерос. Мы не отступим, а выдвинемся вперед.

VI

Мы вместе с Инти и врачом-перуанцем, осторожно ступая, пробирались вдоль берега, вверх по Ньянкауасу. Тропинка вилась рядом, буквально в метрах двух от нас. Мы с врачом поначалу попытались облегчить себе путь и следовать по тропинке, но Инти, старший группы, настрого запретил по ней двигаться. «Она протоптана солдатами», - прошептал он. Шепот этот скорее был похож на шелест гремучей змеи, а глаза его горели таким неистовым огнем, что спорить с комиссаром не хотелось.

Вот уже часа полтора, как мы находились в дозоре. Кусты постоянно цеплялись колючками за штаны и куртку, за шиворот то и дело сыпались древесная труха и насекомые. Прохладный поначалу воздух утра постепенно превращался в горячий и влажный пар, пахнущий прелой листвой и зелеными стеблями.

Что ж, за время, проведенное в сельве, мы кое-чему научились. Слившись

с листвой, ни шорохом, ни разговором не нарушая утренний шум просыпавшегося леса, мы крались по зарослям вдоль реки, словно призраки. Хотя переносить зуд от попавших под одежду гаррапатос и строгий запрет разговаривать было не так-то легко. Вдруг в ровный, обыденный фон птичьего щебета вклинился тревожный клекот какой-то пичужки. Знаком этой тревоги стала рука Инти, резко вскинутая вверх. По немой команде мы замерли.

Вот и причина… Конечно, это уже не было раскатистое бахвальство застреленного нами Пеласио. Но армейский патруль, шедший нам навстречу, не воспринял преподанный нами урок осторожности. Голоса шли прямо на нас. Натянуты, как струна, я машинально потянул свою винтовку вверх, но резкий жест Инти даль понять: замереть и не делать никаких движений.

Так, застыв, как воплотившиеся духи леса, спрятав глаза под козырьки своих картузов цвета хаки, мы пропустили мимо себя армейский патруль. Они, все пятнадцать, прошли мимо буквально в нескольких шагах от нас. Густая тень и листва надежно нас укрывали, но все равно топот армейских башмаков сливался с неистовым стуком сердца, который становился громче, лишь только в прищур глаза попадал солнечный зайчик со стволов их начищенных карабинов и полуавтоматических винтовок.

Тогда, в самом начале войны, они еще были слишком беззаботны. Они еще считали себя хозяевами…

Лишь только топот их башмаков и голоса затихли, Инти приказал доктору в обход берега добраться до временного лагеря и доложить командиру о том, что мы видели.

Доктор, размахивая мачете, исчез в чаще, а мы с Инти остались ждать. Мы дали патрулю полчаса, а потом, выйдя на тропинку, направились следом за солдатами.

Солдаты сделали привал прямо у речки спустя два часа непрерывного движения. Мы крадучись подобрались к ним, насколько было возможно. Они уже почти вплотную подошли к засаде Сан-Луиса. Мы должны были предупредить его, и тогда Инти решил, что мы обойдем патруль справа. Пришлось сделать крюк почти в километр, а заросли там были сущим адом – перевитые в сплошной частокол колючие ветви кустарников кишели клещами и мерзкими сороконожками. Зато птиц почти не было, поэтому наше присутствие выдать никто не мог. Я все время боялся, что мы проскочим засаду

Сан-Луиса, но Инти, следуя только по ему понятным приметам, держал направление до тех пор, пока нас не окликнул веселый голос.

- Бабочек ловим? – негромко, но четко, и главное, неожиданно и чуть ли не над самым ухом произнес он. Голос принадлежал Хесусу Суаресу Гайолю, или попросту Блондину. Так его, своего боевого товарища на протяжении нескольких лет, всегда окликал командир, так звали его все в отряде. Странно, почему именно он нас встретил тогда? И эта фраза про бабочек…

Признаться, я чуть в штаны не наложил. Как это он так замаскировался, черт побери?

- Не бабочек, а клещей… - устало ответил Гайолю Инти.

Тут же, словно по заклинанию колдуна, из-за деревьев и кустов возникли и другие партизаны из тылового дозора. Вторая его часть, во главе с Вило Акуньей, затаилась на том берегу. Сан-Луис, худой и смуглый, словно ветка железного дерева, обряженная в оливковую форму, подошел к нам своей кошачьей, бесшумной походкой.

- Солдаты… - начал Инти. – Они идут прямо на нас.

Но в засаде уже знали про армейский патруль. Оказалось, что доктор быстро добрался до лагеря командира. Хотя это стоило ему куртки. Моро изорвал ее в клочья, продираясь сквозь заросли. Выслушав его донесение, Рамон послал Туму, своего верного телохранителя Коэльо, предупредить о приближении патруля.

Тогда мы еще не знали, что другой отряд, намного более многочисленный, двигался параллельно руслу реки по тому берегу, приближаясь к засаде Вило Акуньи…

VII

Из зарослей возник солдат, следом – второй. Они шли уже не так беспечно, как те, первые, что угодили под наши пули. Но все равно не похоже было, что это дозорные или патруль, обшаривающий местность в поисках партизан. Впрочем, искать нас

не требовалось. Мы сами нашлись в нужный момент.

Браулио открыл огонь первым. Его «М-2» выстрелила одиночным. Шедшему впереди солдату разнесло ключицу. Будто целый фонтан вырвался у него из плеча, и солдат со стоном, выронив винтовку, повалился на землю. Это и спасло ему жизнь, потому что пули, пущенные очередями и одиночными выстрелами из нескольких укрытых в кустах точек, прошили воздух, впиваясь в тех, кто шел следом. И здесь «паника лесных свиней», как назвал ее Ньято, повторилась. Вместо того чтобы залечь и ответить нам, солдаты бросились врассыпную.

И вдруг с фланга раздался окрик. Сан-Луис, с винтовкой наперевес, стреляя в упор, наскочил сбоку в самую гущу спешно отступавших солдат. Бежавшие сзади, в ужасе бросив винтовки, вскинули руки вверх. Казалось, Сан-Луис обезумел. Он метался среди сдавшихся в плен и валявшихся в пыли, ползавших и катавшихся от боли раненых. Винтовка в его руках, казалось, жила сама по себе. Ее черное дымящееся дуло то и дело срывалось с одной живой мишени на другую. Он не стрелял, но казалось, его «М-2»

вот-вот перестанет его слушаться. «Стоять! Всем стоять!..» - только и выкрикивал он.

Мы, с оружием наперевес, забыв обо всем, выбирались из укрытий.

- Сан-Луис! Роландо?! В чем дело? – окликнул его Инти, подойдя к валявшимся на земле солдатам. Один из них был мертв, трое остальных – ранены. В том числе и тот, первый. Выстрелом Браулио ему раздробило ключицу.

- В чем дело… ты спрашиваешь, в чем дело?.. – все так же, как безумный, кружил по поляне Сан-Луис.

Неистовое напряжение боя понемногу сходило на нет, оставляя после себя знакомое подрагивание в мышцах и затихающий стук сердца. Всех нас охватила эйфория победы. Наш противник, жалкий, залитый кровью, валялся в траве, взывая о помощи. Один только Сан-Луис никак не мог успокоиться.

- Сан-Луис, все уже позади. Ведь они бежали… как стадо диких свиней… -

с ожившими нотками веселья окликнул го Ньято.

- Да, позади… - каким-то потухшим вдруг голосом произнес Роландо. – А Гайоль?..

Только тут мы, вдруг спохватившись, увидели, что среди нас нет Блондина – Хесуса Суареса Гайоля. Он, шагах в двадцати от Сан-Луиса, прикрывал вместе с ним левый фланг.

Там, на своем боевом месте, он и лежал, как-то неестественно завернувшись на спину. Во лбу у Блондина чернела аккуратная, словно просверленная дырочка, из которой сочилась густая, как кисель, темно-красная кровь. Сзади вместо затылка зияла страшная, пульсирующая кровавой слизью медуза. У Гайоля заклинило винтовку. Его «гаранд» с перекошенным в ложе патроном валялся тут же. А возле руки Блондина лежала граната с выдернутой чекой. Видимо, бежавшие в панике выскочили прямо на него. Можно было представить, что он чувствовал, когда на него неслась целая орава солдат, а винтовка отказалась стрелять. Что ж, он действовал, как истинный воин. Блондин выхватил гранату. Он успел выдернуть чеку. Но она не взорвалась. А они успели сделать свой выстрел.

Сан-Луис закрыл ему глаза. Роландо уже взял себя в руки, но все равно он выглядел мрачнее. Никогда еще мы не видели его таким подавленным. Мы стояли над трупом Хесуса, не зная, что делать, куда себя девать. Говорил один Сан-Луис:

- Он крикнул: «Роландо! Патрон заклинило!..» И все… Я бросился к нему, а он… лежит.

VIII

Весть о гибели Блондина наползло на лицо Рамона, как грозовая туча. Он долго и тяжело глядел на пленных, не говоря ни слова. Мы думали, что сейчас он их прикажет прикончить.… Но он молчал, и тяжесть этого скорбного молчания ощущали все – и партизаны, и пленные солдаты. Наконец он произнес:

- Отпустите их…

Сан-Луис хотел что-то возразить в ответ, но гневный окрик Рамона прервал его на полуслове.

- Отпустить!..

Не в правилах командира было мстить безоружным, беззащитным. Пленные солдаты действительно выглядели жалко. Они словно и не обрадовались этой вести и понуро, как стадо заблудившихся овец, побрели прямо в чащу. Они еще находились в состоянии шока, обрушившегося на них. Этим шоком были мы – партизаны НОАБ.

Инти сообщил Рамону, что они застрелили офицера.

- За трупом лейтенанта они наверняка вернутся, - сквозь зубы прошептал командир. Что ж, это не рядовые, которых они держат за пушечное мясо, как падаль, скармливая их сельве.

Командир намекал на трупы тех семерых солдат, что остались лежать на берегу Ньянкауасу после нашего первого боя. Армейское командование, эти кайманы, так и не удосужились забрать тела павших. Еще несколько дней мы издали отмечали место той первой стычки по грифам, с жадным клекотом кружившим по спирали над кромкой деревьев. Бениньо, через неделю сделавший вылазку в том направлении, обнаружил лишь семь начисто обглоданных белых скелетов. «Хоть в школе используй, на уроке анатомии», - мрачно шутил Дариэль Аларкон. А Рамон лишь качал головой. «Эти генералы и полковники, эти кайманьи морды, - вдруг, не сдерживая гнева, заговорил командир. – Им неведома очистительная святость праведной войны. Им неведома праведность воинского духа и честной битвы. Они – падальщики, и в друзьях у них гиены и грифы. Сам Барбье, насквозь пропитавшийся кровью тысяч загубленных душ, ходит

у них в советниках… Что ж, они способные ученики. Они приносят сельве в жертву своих солдат, чтобы задобрить ее ненасытную утробу. Нет, она не брезгует падалью, она жрет молодое мясо с душком и входит во вкус, ей хочется еще и еще…»

IX

Вместо того, чтобы спешно отступить после стычки, Рамон вновь прибегнул к партизанской тактике. «Лучшая оборона – это наступление».

Мы прежними силами выдвинулись к месту боя, но засаду командир приказал организовать выше по реке, метрах в пятистах от прошедшей перестрелки. Впереди меня шел Пачо. Как и я, как и все остальные, он замедлил шаг, когда мы проходили мимо этого места. Трава и глинистая земля в нескольких местах были покрыты бурыми пятнами, а у куста, в той же неестественно расслабленной позе, иксом раскинув руки и ноги, лежал на спине убитый лейтенант. Мухи кружили над раной, зиявшей в животе, в его набрякшей от крови гимнастерке черно-красным раскрытым бутоном. И над его лицом, неестественно, до боли в глазах, ослепляюще-белым на фоне жирно блестящей зелени. Как и каждый из нас, проходивших с оружием наперевес мимо него, я не смог удержаться и заглянул в его мертвое лицо совсем еще молодого человека. Морозная дрожь пробежала по телу. Я отчетливо запомнил его еще не остывшее лицо тогда, утром, после боя. Он умер не сразу, несколько минут мучительно корчась и хрипя, хватаясь грязными окровавленными руками за разорванный живот.

Его лицо… тогда оно было чисто, до блеска выбрито. А сейчас… Черная, точечная поросль щетины покрыла его щеки и подбородок…

Мы продвигались вверх вдоль реки еще около часа. Мы шли быстро, так как почти все двигались налегке. Наконец я узнал ствол дерева, поваленный наискось, с торчащими в сторону русла черными, растопыренными корнями. От этого рано утром мы с Инти и повернули в чащу. Теперь, когда я смотрел на перекрученное корневище, мне казалось, что все это – преследование армейского патруля, засада и бой – случилось в прошлой жизни. Я посылал в них пулю за пулей, а потом эта безумная вылазка Сан-Луиса…

А потом – остекленевший, остановившийся взор Блондина и аккуратное, словно от сверла, отверстие в его восковом лбе. Я так и не узнал, почему ему дали такое странное прозвище. Волосы и особенно борода достались ему на редкость чернявые. Он, по примеру командира и большинства кубинцев, с началом походной жизни сразу взялся отращивать бороду. Каждый из них с разной скоростью превращался в истинного барбудо. Для Рамона это даже становилось предметом систематических шуток – то, как медленно отрастает его борода. «Так же, как набирает силу наше революционное движение…» - посмеивался командир. «Вот бы дела у нас шли, как у твоей бороды, Блондин». Действительно, Хесус превращался в барбудо не по дням, а по часам…

Когда он лежал там, на левом фланге, у самого дерева, запрокинув свою простреленную голову, его борода казалась особенно черной. Иссиня-черная, всклокоченная, она торчала, вздымаясь к зеленым кронам, к синему знойному небу. Точно как это вывороченное ураганом или потоком воды корневище…

X

Этот майор… Странно, почему он полез вперед? Хотя как раз там-то для него и оказалось самое безопасное место. Посреди железного смерча, как в слепом окне урагана, он и остался в живых. На переднем крае атаки, среди тех, кто первым принял порцию нашего шквального огня. Санчес. Да, так его звали…

На войне всегда так: думал отсидеться где-то за спинами товарищей, в глубине позиции, за тем вот, таким неохватным, надежным стволом дерева или в ложбинке, которая мнилась ему уютной и безопасной, как материнская колыбель… Мы не раз находили армейских в таких уютных, безопасных ложбинках. И позже не одна наша вылазка завершалась подобной находкой. И в тот день, потом, после вечернего боя, тоже нашли.… Даже позы у них у всех походили друг на друга. Почти один к одному. Скорчившись, поджав ноги и притиснув колени почти к подбородку. Как новорожденный в утробе матери. А на мраморно-белых лицах – одно и то же выражение: нестерпимое желание остаться в живых – заново родиться на свет после этого боя. У этой необоримой тяги есть и другое название – страх. А ведь ничто так не притягивает свинец и железо, как страх.

Так говорил командир. Рамон говорил это, когда мы находили солдат в их безопасных убежищах с аккуратными дырочками в головах, в грудных клетках со стороны сердца или в животах. Шальная пуля, залетный осколок гранаты. Аккуратная дырочка – последняя дверца для души, превратившейся в сгусток страха. Через такую дверцу душа не покидает тело. Через такую дверь входит смерть…

Слова Рамона обращались большей частью к тем четверым «кандидатам в бойцы». Он еще лелеял надежду, что слова его достучатся до сердец Чинголо, Эусебио, Пако и Пепе раньше, чем страх окончательно их поглотит, превратив из людей в слизняков и гиен.

Что ж, в этом походе каждый сделал свой выбор. Поход превращений.… Так его можно назвать. Никто из вступивших под флагом НОАБ в борьбу за свободу Латинской Америки не остался таким, каким он пришел в Каламину…

Поистине, это был поход превращений. Одним судьба уготовила вознесение

к заснеженным пикам людей, вступивших в полное владение самими собой. Других… Их ждал свой маршрут – беспросветные, извилистые, набрякшие слизью, провонявшие падалью зигзаги гиен, шакалов и грифов…

XI

Троих, шедших перед майором, отбросило в стороны, словно они напоролись на высоковольтную линию. Пули, выпущенные из наших винтовок, вспороли армейские куртки, забрызгав их кровью. Слишком тяжелую порцию свинца выпустили мы по ним, и удар получился наотмашь.

Шедший рядом с офицером тащил на спине миномет. Клонившееся к закату солнце блестело на его потном лице. Пот просто ручьями лил по загорелому, усталому крестьянскому лицу этого парня. Он даже не успел избавиться от своей смертоносной ноши. Выстрел угодил ему в грудь, и он, как шел, по инерции повалился лицом вперед, и даже в грохоте выстрелов боя все услышали, как с силой ударился ствол миномета о его затылок. Тяжеленная штука. 60-миллиметровый. Так сказал мне Сан-Луис, когда мы несли его в лагерь.

Офицер должен был упасть следующим. Мы, уже распознав по нашивкам в нем главного, выцеливали его. И он, словно остолбенев от происходящего, вместо того, чтобы спрятаться или ответить нам, стоял во весь рост, ошалело глядя на упавшего только что минометчика.

Наверное, се в нашей засаде в этот момент открыли огонь только по нему. И тут случилось необъяснимое. Майор так и остался стоять на месте, а на землю, сраженные нашими пулями, посыпались напиравшие сзади. Арьергард армейской колонны попробовал было развернуться в цепь. Их офицер, словно очнувшись, выхватил ракетницу и выпустил в синее небо ослепительно-белый сгусток света, оставляющий за собой пушистый, словно из пара, след. Видимо, это был условный сигнал. Тут же раздался приглушенный рокот моторов. Он становился все громче, заполняя окрестные джунгли, пока наконец не накрыл своим ревом шум боя. Огромная, как мне показалось, тень упала на наши позиции.

Я зажмурился, но Инти, находившийся метрах в двух левее и впереди меня, дружески толкнул меня в плечо и зашептал:

- Не дрейфь, Ветеринар. Это не твой ангел смерти. Это всего лишь самолет. Все, что они могут, - побрызгать на нас напалмом.… Хотя вряд ли пойдут на это – слишком узкая линия фронта. Сейчас она вовсе исчезнет…

Растормошив меня, комиссар ползком вернулся на свое место и еще пару раз глянул в мою сторону, словно подбадривая.

Что ж, «Сессна» с напалмом на борту была ненамного радостнее ангела смерти. Огонь с небес… Рождественский подарок радушных янки, улыбающихся во все шесть рядов своих акульих «чи-и-изов», для своих боливийских широкобрюхих друзей-кайманов. Напалм, вьетнамский дождь смерти.… Теперь он шел и в Боливии.

Странно, но, когда армейские самолеты совершили свой первый напалмовый налет на Каламину и ранчо сгорело дотла, Рамон даже обрадовался.

Он увидел в этом первый, огненный знак того, что сбывается его предсказание. Его потаенная цель – прийти на помощь братьям-вьетнамцам, оттянуть от растерзанного американцами Ханоя, от спаленной дотла ковровыми бомбардировками и напалмом земли хотя бы часть ненасытных стервятников. Об этом мечтал Рамон там, под залитой солнцем жестяной крышей Каламины: «Вьетнам дорого обойдется американцам. Мы создадим для них пять, десять «новых Вьетнамов» по всему миру. Земля будет гореть у них под ногами».

И первый «новый Вьетнам» полыхнул там, в самом сердце боливийской сельвы, возле русла реки Ньянкауасу, что в переводе с гуарани[X1] означает «чистый исток».

XII

Инти прополз еще дальше, почти к самой границе почти к самой границе колючих кустов, туда, сверкала залитая солнцем трава. Я, пунцовый от стыда за накативший на меня приступ страха, полез следом за комиссаром. Он, заметив мое движение, а скорее услышав шорох ползущего тела, обернулся и знаком показал, чтобы я принял влево. Действительно, над местом боя вдруг повисла тишина. Выстрелы как-то разом смолкли. До чего же она была неестественной, непривычной! Тогда мы впервые услышали ее – тишину пустоты. Птицы, звери исчезли, напуганные грохотом боя. Тишина, жуткая. Немое молчание сельвы.

- Сдавайтесь, - вдруг разорвал пустоту сильный, гортанный голос Инти. – Выходите с поднятыми руками!

Крик комиссара, словно клич, подхватили другие.

- Сдавайтесь! Сдавайтесь!.. – словно сухие, отрывистые выстрелы, посыпалось с нашей стороны.

Вместо ответа в нашу сторону просвистели несколько пуль, срезав, словно невидимыми мачете, ветки кустарников и деревьев. Они стреляли не прицельно, на звук голосов, поэтому пули летели во все стороны. Срезанные ветви падали медленно, словно перья пролетевшего ангела смерти. Стыд – вот что сильнее страха жгло меня изнутри. Так испугаться самолета! Именно стыд выжег остатки страха в моей душе.

Дальше по флангу, левее, за бугорком прятался Фредди Маймура, еще левее, на своей позиции левого крайнего – Сан-Луис. Это Рамон, планируя операцию, распределяя для каждого его в бою, шутливо использовал футбольные термины. Его соратники кубинцы рассказывали, что командир любил погонять на досуге в футбол. Но в последние годы досуга у него не было, и даже в Гаване во время досуга он со своими замами из Министерства промышленности или из Национального банка отправлялся на рубку тростника. Ни разу не играли мы в футбол и в Каламине. На ранчо у нас тоже досуг отсутствовал.

Я очень боялся, что Маймура оказался свидетелем моего малодушия. Почему-то перед Инти не было стыдно. Он, как отец, как старший брат, который, если ты оступился, молча подставит плечо.

А Маймура… Он, конечно, не стал бы высмеивать меня… Просто он, убежденный борец, не знал компромиссов. Он был горяч. Он горел революцией и не признавал иного пламени. Вот почему огонь стыда жег мои щеки…

Вдруг Фредди окликнул меня. «Вот… сейчас он скажет, упрекнет меня со своей нестерпимой усмешкой», - внутри словно кипятком ошпарило.

- Ветеринар, эй, Алехандро… - настойчивым шепотом звал он меня. В лице его не было никакой усмешки. Он знаками несколько раз показал, чтобы я следовал за ним, и

тут же, не дождавшись моих вопросов, ловко и быстро пополз в сторону позиции

Сан-Луиса.

Тот ждал нас метрах в десяти выше. Сан-Луис, сохраняя молчание, жестом указал предстоящий нам маршрут, и мне тут же стала понятна задумка Роландо. Нам предстояло с левого фланга обойти позицию засевших солдат и зайти к ним с тыла. Нашему маневру помогало то, что береговая возвышенность, отступая в сельву, давало уклон, и чем дальше вглубь зарослей, тем сильнее укрывая нас от любых взглядов со стороны реки.

Вскоре крики Инти и ответные выстрелы стали глуше. Осторожно, однако не мешкая, мы цепочкой продирались по склону, заросшему молодыми деревьями и цепким, низкорослым кустарником. Впереди, прорубая дорогу мачете, двигался Сан-Луис, за ним Маймура, а я следом.

Никто и не предполагал, что это может произойти. Там, где заросли кустарника неожиданно обрывались и уклон делался еще круче, переплетаясь кронами, образовывали арку два высоких дерева.

Сан-Луис, сделав последние взмахи мачете, окончательно расчистившие нам дальнейший путь, повернулся к нам со вздохом облегчения.

Он поднес руку с ножом ко лбу, чтобы вытереть пот, и в тот же миг что-то бурое упало сверху, из кроны деревьев прямо на него. В следующий миг мы с Маймурой разглядели, что по склону в охапку с Роландо катится вниз, ломая кусты, солдат. Лицо его, разрисованное полосками черной и зеленой краски, перекосила гримаса отчаянной борьбы. Мы, сперва отскочив от неожиданности, тут же бросились следом, на выручку Роландо. Но, когда подоспели, все уже было кончено.

Сан-Луис, тяжело дыша, взгромоздившись прямо на живот здоровенного детины, вытирал лезвие мачете о его гимнастерку. Тот лежал неподвижно. Было видно, как его разукрашенные, как у попугая, лицо постепенно освобождалось от застывшей маски отчаяния. Мы с Маймурой стояли над ними и никак не могли перевести дух. Казалось, что Сан-Луис даже и не запыхался, будто он тут уже с час сидит. Взгляд капрала – звание мы определили по нашивкам на форме, о которую Роландо вытирал свой нож, - остановился. Маймура, недоучившийся медик, попытался нащупать у лежащего пульс.

- Готов, - буднично, но с какой-то дрожью в голосе словно пояснил Роландо

не понимающему момента Маймуре.

- Здоровый, ну и отъелся же гад, - как-то даже дружелюбно продолжил Сан-Луис. – Вначале мелькнуло – ягуар. Сбил меня, словно под поезд попал.… Катились, пока

в дерево не уперлись. Он навалился и давай меня за горло, ручищами, как тисками сдавил. А у меня мачете в руке. Так его и не выпустил…

Роландо поднял свою правую руку, все так же сжимавшую длинный стальной нож, по лезвию которого размазалась кровь с налипшей на нее травой и грязью. И рука, сжимавшая рукоять, вся была залита кровью. Сан-Луис отрешенно смотрел на свое мачете, словно на образ Христа. Кто знает, ожжет быть, он в этот миг молился широкому стальному лезвию? Вот и командир после привала или короткой передышки, перед тем, как отправиться в очередной бесконечный переход, всегда осматривал свою винтовку

«М-2». С винтовкой в руках он вставал и после команды: «Поднимайтесь, в поход!» - всегда добавлял: «Не мир несу, но меч…» Что имел он в виду, цитируя Спасителя? И разве не шел сам он на смерть, спасая всех нас?..

XIII

Мы зашли с тыла. Мы крались, как лесные кошки, как призраки, истончившиеся до наших заштопанных, латаных-перелатаных форм. Поэтому мы передвигались так бесшумно.

Самолет, сделав еще один круг, так больше и не появился. Солдаты, видимо, рассчитывали на его помощь, потому что они пустили ракету. Она выпрыгнула белым сгустком огня прямо у нас перед носом, метрах в тридцати, из густого сплетения лиан и высоких зарослей. По ракете мы и вычислили, где они находились. Впрочем, солдаты и не прятались. Когда они поняли, что самолет их бросил и никакого напалма с небес не будет, они принялись беспорядочно палить по нашим позициям. Роландо – старший в нашей группе – знаком приказал остановиться. Он замер и весь напрягся, вслушиваясь

в какофонию выстрелов. Видимо, он пытался разобрать, сколько их. Что ж, патроны они не экономили, видимо, располагая приличным запасом. Отчетливо слышались тяжелое буханье «гаранда», сухое щелканье очередями и одиночными – скорее всего автоматическая винтовка – и еще один, непривычно гулкий и резкий звук, словно злобный лай. Маймура спросил о нем Сан-Луиса.

- Скорее всего пистолет, - прошептал Роландо, тут же добавив: Тот офицерик… Живучий.

Наши отвечали изредка, больше работы давая голосовым связкам. Звонкий голос Инти и еще чей-то – более глухой и хриплый, скорее всего Ньято – то и дело призывали солдат сдаться.

Но они не сдавались. Мы сделали бы наше дело намного раньше, но тут плохую шутку с нами сыграла горячность Маймуры. Пока Роландо оценивал обстановку, решая, как действовать дальше, Фредди все высматривал место, откуда примерно велась стрельба, и вдруг громко прошептал: «Я засек его!» Тут же он резко вскинул свою винтовку и выстрелил. Он чудом успел упасть на землю, больно угодив мне в плечо подошвой своих стоптанных ботинок. Пули, как рой диких пчел, прожужжали над нашими головами. Роландо, пересыпая слова кубинскими ругательствами, спешно приказал нам расползтись в стороны, и вторая очередь прошумела следом вверху, сорвав нам на головы несколько веток.

- Сдавайтесь, вы окружены! – крикнул Сан-Луис, даже не пытаясь приподняться. Вместо ответа в нашу сторону одна за другой снова посыпались автоматные очереди.

Маймура посмотрел на нас и вдруг по-пластунски пополз вперед. Мы с Роландо все поняли по его горящим, как два выброшенных из горнила угля, глазам. Чувствуя, что допустил промах, он по всем признакам отважился собственноручно провести работу над ошибками. Нам ничего не оставалось, как последовать за ним. Роландо рукой показал мне зайти справа от Маймуры, а сам пополз прикрывать левый от студента фланг. Тот полз вперед, как ошалелый. Он был похож на огромную игуану, юркую и бесшумную, извивающуюся между корней, стволов и стеблей. Он, видимо, всерьез решил искупить свою вину и разобраться с солдатами в одиночку.

Такой это был человек… Действительно, он сделал все практически сам. Не успели мы с Роландо подтянуться с флангов, как Маймура напал на солдат.

Они и сами потом говорили, что приняли его за дух джунглей – так неожиданно и бесшумно появился он прямо в центре их позиций, словно вырос из земли.

Солдат, стрелявший в нашу сторону, как раз перезаряжал свою винтовку и сидел к нам спиной. Остальные двое – офицер и еще один, рядовой – палили по нашим позициям. Офицер действительно стрелял из короткоствольного револьвера 38-го калибра, который при каждом выстреле по-бульдожьи вскидывался и оглушительно лаял. Противник занял позицию грамотно, как по учебнику: на самой макушке берегового возвышения,

в ложбинке, обросшей деревьями и кустарником. Эта возвышенность с деревьями и сыграла с армейскими злую шутку: обеспечивая хороший обзор на расстоянии от десяти метров и дальше, высота скрадывала то, что происходило под самым носом. Позиция, выбранная по всем правилам армейских учебников, совсем не годилась против герильерос. Маймура использовал эту мертвую зону обзора, подкравшись к самой кромке ложбины. Он затаился за широченным основанием старой пальмы, дожидаясь, когда прекратится стрельба из револьвера.

Но вот оголтелый лай смолк, и Фредди.… Нет, он не прыгнул, не бросился на них. Он спокойно, как на прогулке, встал и ступил в самый центр их позиций. Офицер в этот миг весь был поглощен тем, что заталкивал в барабан револьвера новые патроны. Двое остальных просто остолбенели, застыв в немом ужасе.

Маймура уперся офицеру коленом в пятно от пота, черневшее во всю спину. Руки его, мертвенно-бледные, цепкие и сильные руки доктора, ухватили сзади офицера за подбородок и резко, со всей силы вывернули ему голову. Послышался хруст. На счастье майора, позже выяснилось, что хрустнули не шейные позвонки, а его челюсть.

О том, что это майор, мы узнали сразу. Те двое рядовых, что были с ним, очнувшись от столбняка, закричали в один голос:

- Не убивайте его, это майор! Это господин майор!

XIV

Не зря майор Санчес воспринял это, как знак свыше. Командир сказал ему об этом перед тем, как отпустить.

- Господин майор! – переспросил командир, когда к нему подвели пленного офицера и еще двух бывших с ним, напуганных до смерти парней, одетых в солдатскую, словно на вырост, форму. – «Господин майор», хм.… А ведь мы с тобой в одном воинском звании, Санчес[X2] .

Командир, с кем бы ни говорил, был ли он старым товарищем или они впервые виделись, со всеми обращался запросто. Здесь не было фамильярности, что-то другое… Необъяснимое, может быть, дуновение благодати?.. То, что ощущал каждый, к кому обращался Рамон. К примеру, этот вот офицер, самолюбивый гордец, который корчил из себя героя, не хотел отдавать револьвер и так вывел из себя Сан-Луиса, что тот чуть

не оставил лежать «господина майора» по пути, в непроходимом сплетении ветвей и лиан, с его драгоценным револьвером и с дыркой в затылке. В конце концов, Инти нашел компромисс: у майора забрали все патроны и выпотрошили барабан револьвера. Этот револьвер, как висельник – свечу перед казнью, как последнюю надежду, свою никелированную соломинку, и сжимал теперь истово майор, понуро стоя перед Рамоном.

И вот на наших глазах творится чудо, и все мы, восковые и бледные, его свидетельствуем. Мы только вернулись из вылазки. С раннего утра на ногах, давшие один за другим два боя, и напряжение битвы, державшее наши невыспавшиеся, изведенные голодом тела, уже схлынуло вместе с эйфорией победы, оставив нас один на один со смертельной усталостью. И вот, разговор, свидетельство о котором прогоняет усталость…

- Только вот незадача… - с какой-то лучистой иронией продолжал командир. – Мне-то «расти» уже некуда: ведь я майор кубинской революции, а на Кубе это высшее воинское звание. А у тебя, майор Санчес, все еще впереди. Куда прорастешь? Для тебя, Санчес, восхождение только начинается. Помни только о первом, самом простом и потому самом сложном законе, мимо которого не пройти: подниматься легче, чем спускаться. Иди с богом, Санчес…

И Санчес побрел, как контуженный после взрыва, а следом за ним – двое его солдат. И его револьвер болтался в его бессильной руке, как никчемная безделушка…

Уже там, по ту сторону сельвы, Санчес начал свое восхождение. Он прошел через несколько волн тяжелейших допросов и сумел сохранить и передать в «Пренсу либре» - газету, выходившую в Кочабамбе, - обращение партизан к народу Боливии, составленное Рамоном. Спустя четыре года он возглавил военный переворот, совершенный группой военных-единомышленников, в ходе которого провозгласил идеи, сформулированные

в том самом, написанном рукой Рамона обращении…

XV

Уже тогда майор уходил от нас другим человеком. Скорее всего, он даже еще и

не знал об этом, и никто из нас не догадывался. Лишь Рамон, наш командир, команданте революции.… Откуда? Вот вопрос, на который не дано найти ответ человеку. Но искать следует. Санчес уже начал движение по пути восхождения. Это он спас Француза

в Камири. Солдаты пытали его, щелкали в висок незаряженным пистолетом. Только он в тот момент не знал, что пистолет не заряжен. Они брали молоток и почти без замаха, чтобы не сделать дырку в черепе, били его по лбу. Они выбивали из рафинированного социалиста признания. «Кто стоит во главе партизан? Неужто сам Че Гевара?» Что ж, оставить без ответа вопрос, который вбивают в тебя молотком, способен не каждый. Они хотели добить его, и Санчес спас ему жизнь. Как самому Санчесу спас жизнь наш командир…

А ведь многие – Роландо, и Коко, и Маймура, другие – не хотели, чтобы пленных отпускали живыми. И Лоро – Хорхе Васкес Вианья, бесшабашный и отчаянный Лоро.

А Че терпеливо убеждал нас, что именно милосердие – истинный меч революции. «Да, не мир, но меч. Но.… В ножнах из чистых помыслов», - говорил он со свойственным ему будничным пафосом.

Тогда, когда наша война уже началась, слова командира звучали сухо и отрывисто, как взмахи стального мачете. Он уже не приправлял обильно истину язвительным юмором, как это было раньше.

Так чаще бывало, когда он отчитывал Лоро. Раз, еще в Каламине, он застукал того вернувшимся с очередного свидания. Лоро умудрился и в аскетических буднях партизанской войны завести себе в Лагунильяс деваху. На все руки мастер, он решал

в своих вылазках вопросы обеспечения отряда провизией и целую массу прочих. Заодно и мял в амбаре дочку одного из зажиточных крестьян. Надо признать, до сих пор отчетливо помню его сочные рассказы в мелькающем свете пламени ночного костра: о том, какая у его ненаглядной Пресенсии упругая грудь, какая роскошная попка, какая она гибкая и ненасытная, жадная до неистовой ласки, словно черная пума… Он был мастер рассказывать, Васкес Вианья… бесшабашный, отчаянный Лоро…

С того дня, как он пропал, отряду перестало везти. Так твердил Камба, точно каркал, предрекая нам новые трудности. Они втроем – Камба, Лоро и Дариэль Аларкон – шли впереди, прорубая остальным дорогу своими мачете. Мачетерос обычно выдвигались метров на тридцать вперед арьергарда. Так было и в тот день, когда мы совершали очередной нескончаемый переход, по шагам отсчитывая время до привала. Его время вот-вот должно было подойти.

Вдруг раздались истошные крики, потом выстрелы. Наша цепочка, действуя по давно отработанной схеме, тут же затаилась, залегла, где кого застал переполох. Помню это исчезновение, не раз, не раз, словно по волшебству, происходившее на моих глазах. Вот наша цепь, как нескончаемая, громоздкая гусеница, из последних сил ползет и ползет вперед, монотонно оглашая путь звоном котелков и чашек, как караван в пустыне.

И вдруг… сигнал дозорного, или выстрел, или еще что-нибудь и… Тишина. Ты лежишь, вжавшись в устланную, словно зеленым ковром из листьев и веток, землю, и вокруг – только зелень травы, и кустов, и покрытых мхами деревьев, и никого. Только муравьи и клещи ползают по твоему потному, грязному лицу.

Так случилось и в этот раз. Мы затаились и ждали. Минут через десять, показавшихся нам бесконечными часами, оттуда, где слышались крики и выстрелы, вышел Камба, чуть позже – Бениньо. Они оба молчали, не глядя друг другу в глаза.

- А Лоро? - Спросил их Мигель. – Рамон назначил его командующим авангардом вместо смещенного разгильдяя Пинареса.

- Лоро шел первым, - наконец начал Бениньо. – Мы прорубились к поляне. Надо бы выждать, осмотреться. Но вы же знаете Лоро. Ему не сидится. У него будто перец в одном месте… Мы еще были по ту сторону поляны, а он почти пересек ее, шел по открытому месту. А навстречу солдаты, не менее десяти. Нам с Камбой и с тридцати шагов было видно, как у них у всех челюсть отпала: партизан, посреди леса, и прет прямо на них, как ни в чем не бывало.

- Да, это в духе Васкеса Вианьи, - в восхищении цокнул, перекладывая винтовку в руках, Анисето.

- Лоро… Он, видимо, сразу смекнул, что к чему. Так же вальяжно, с опущенной винтовкой, как на прогулке, он шел прямо на них и вдруг вскинул свою «М-1» и, пустив в солдат пулю, с истошным криком бросился влево. Они все присели от неожиданности, а один, стоявший в центре, повалился, так больше и не поднявшись. Лишь поле секундного замешательства все они скопом бросились за Лоро…

- Он сразу во всем разобрался и решил увести солдат подальше от нас, от отряда, - произнес Коко.

Но никто и не думал, что мы больше никогда не увидим нашего Лоро. Честное слово, он походил на кубинца: такой же внешне безалаберный, бесшабашно-веселый,

с трудом втискивающий свою кипучую энергию в рамки строгих предписаний командира. Но перед Рамоном он благоговел, и в сердце своем он был предан нашему общему делу, как, наверное, мало кто из боливийцев в отряде.

А ведь Лоро был одним из самых опытных, старых бойцов нашей герильи. Он участвовал в подготовке подпольной сети Ла-Паса вместе с Таней, Рикардо и братьями Передо.

- Вот увидите, как Вианья обведет этих олухов вокруг пальца, - заметил вечно улыбающийся Ньято.

- Да уж, Лоро голыми руками не возьмешь…

Все наперебой начали вспоминать, из каких передряг выбирался везунчик Лоро.

И, конечно же, своя порция воспоминаний досталась и незабвенной Пресенсии, со слов самого Васкеса Вианьи смачными красками запечатленная в нашем сознании.

«Только прикажите, командир», - бывало, говорил он, и в прозрачной глубине его веселых глаз плескалось такое озорное бесстрашие, что все понимали: какой бы невыполнимый приказ и отдал Рамон – хоть захватить Баррьентоса или завоевать Вашингтон, - Лоро обязательно его выполнит.

А командир, стоя чуть поодаль, в сумрачной тени непроглядного полога из лиан и листвы, молча дымил своей трубкой.

Кто знает, может, он уже предвидел страшный, героический конец нашего Лоро? Неужели он предчувствовал, что Васкес Вианья уже взошел на тропу своего восхождения, уже устремился на ту недосягаемую высоту, где он вступит в полное владение самим собой? Или он, герильеро, выполнял сверхсложный приказ своего командира? Кто знает…

XVI

Лоро

Он брел по тропинке. Вернее, продирался, помогая себе мачете, по некоему подобию тропинки в непролазных дебрях. Винтовка болталась за спиной бесполезным грузом, который с каждым шагом становился все тяжелее. Патронов не было. Последний он потратил вчера перед самым закатом солнца, когда попытался застрелить обезьяну.

Но та без единой царапины скрылась в листве недосягаемой кроны, оставив его без еды и боеприпасов.

Лоро поклялся себе, что не оставит винтовку. Собственно, непрерывное произнесение клятвы в разных вариантах и заполняло сознание Васкеса Вианьи.

Винтовку вам?! А этого не желаете? То-то же… не дождетесь. Вам не достанется этот чертов неподъемный кусок железа, который отбил уже все лопатки… Лоро не сразу обнаружил, что говорит это вслух, будто бы призывая собственный голос себе

в товарищи. Практически каждую фразу он сопровождал очередным взмахом мачете, словно разившим воображаемых и реальных врагов. Все они были воплощены сейчас для Лоро в этих гнусных зарослях, которые, как ползучие гады, тянули к нему колючие ветки.

Вот вам! Ишь ты, винтовочку им захотелось! Мою милую, за которой ухаживал бережнее и нежнее, чем за любой из девушек. А вот… вот так получите.… Ведь именно с его подачи партизаны приспособились смазывать оружие жиром от раздавленных личинок боро. Периодически то один, то другой партизан становился обладателем целых залежей оружейной смазки. Кровососущая муха боро по ночам в обмен на кровь партизан оставляла у них под кожей свои личинки.

Товарищи ухохатывались, когда Лоро вопил, словно продавец в сельской лавке: «Чистый белок! Кому отличное оружейное масло?!»

Командир тоже улыбался, шутливо комментируя изобретение Лоро. Вот он, говорил он, настоящий натуральный обмен и факт прямой поддержки революции самой сельвой: кровь в обмен на безотказное оружие. Личинок, белых, растущих как на дрожжах, выковыривали и собирали в жестяную коробочку, предоставленную доктором Моро, а потом с помощью гильзы от патрона превращали их в масло, которое делалось прозрачным и отвратительно пахло. Если не смазывать винтовку, она моментально потом покрывалась ржавчиной – сначала тонким, еле заметным слоем, который быстро становился бурым, как засохшая кровь. Так случилось у «переростков», еще в самом начале, пока Рамон не приказал отобрать у них оружие…

И чтобы теперь он, Хорхе Васкес Вианья, собственноручно бросил свой «гаранд»? Не-ет! Вот вам, вот, а не мой «гаранд»!..

Разве можно будет потом объяснить командиру причину, по которой он это сделал: оставил винтовку на съедение сельве? Гневный зеленый огонь прожигает ее насквозь, и кому, как не Лоро, знать холодное пламя этого взгляда. При одном воспоминании об этом мурашки пробежали по исцарапанной, покрытой слоем грязи и пота кожи Лоро. «На мне такой слой жира, - вслух рассуждал Вианья, - что и для винтовки сгодится, вместо личинок боро.

Не-ет, он будет тащить эту чертову винтовку, пока снова не выйдет своим. Почва стала более каменистой, и заросли уже не сплетались в сплошную, непроходимую стену. Два последних дня его мучило нечто более тяжелое, чем ствол за спиной: жажда и рана

в ноге. С голодом он понемногу боролся, отрезая полоску за полоской от покрытого червями куска вяленой конины. Но без воды стало совсем тяжело. Но даже и сейчас,

с дыркой в правом бедре, походка Лоро сохраняла подобие расслабленной беззаботности. Ему повезло, что пуля прошла навылет. Да, тем двум раззявам, на которых он наткнулся под Таперильяс, повезло значительно меньше. Так что нечего пенять на судьбу: его дырка в ноге против двух аккуратных смертельных дырочек в их тушах – это чистая лотерея.

И кровотечение прекратилось достаточно быстро. Не зря тебя кличут везунчиком, Васкес Вианья. Не зря бабы так и липнут к тебе. Врешь, проклятая сельва, от Вианьи уныния не дождешься!

Вчера, когда он почувствовал, что от жажды, ранения и голода мозги его начинают путаться в ядовито-зеленых хитросплетениях, чтобы подбодрить себя, он стал разговаривать с этой проклятой сельвой.

Что ж, дело пошло на лад. Сельва, глупая, безмозглая хищница, выслушала всю правду, горькую, как матэ командира, о себе и о чертовых армейских патрулях. И тут он набрел на источник, чуть не прошел мимо. Хорошо, что голос его ослабел и поток ругательств, которые он шептал, стиснув зубы, не заглушил еле слышного драгоценного журчания под большим валуном. Ага! Ха-ха… Он растянулся прямо возле источника, и так и лежал, припав к ледяной, сводившей зубы и морозившей глотку воде, не мог оторваться от ее вкуснейшего вкуса. Вкус у этого серебряного ключика – как у лимонада, шипящего желтыми пузырьками в стакане из толстого запотевшего стекла, с трещиной наискосок.

Этот стакан купил ему, пятилетнему мальчугану, отец в баре Кочабамбы.

На пыльной, прожаренной солнцем улице колом стоял одуряющий зной, а он боялся попросить у отца пить. Отец был строг с маленьким Васкесом и со всеми его братьями и сестрами. Он как сейчас помнил широкую, заскорузлую, словно покрытую изнутри лаком, ладонь отца, натруженную работой ладонь, в которой лежала его маленькая ладошка.

И вдруг отец остановил его посреди пыльного, убитого зноем города и спросил: «Хочешь воды, сынок?» Странно, почему теперь взгляд отца так напоминал взор командира. Нет, взрослому не понять.… Нельзя большими словами передать восторга и счастья детского сердца, и ощущение горящим лицом внезапной прохлады просторного бара, и лицо прекрасной, улыбающейся женщины. Удивительно, как она походила на Таню.… И голос отца: «Дайте нам лимонаду…» И запотевший стакан, протянутый через стойку обнаженной, прекрасной, белой и полной рукой, унизанной кольцами и браслетом. Он принял стакан и чуть не выронил его от неожиданности: такой он показался холодный. Как кусок льда с самой макушки заснеженной Анкоумы. «Пей чуть-чуть. Он холодный», - совсем не строго произнес отец. А ладонь женщины провела по его вихрастой макушке. Многих женщин знал в жизни Лоро, но, как ни искал, так и не нашел ни у одной из них таких рук – белых, прекрасных…

Когда Лоро очнулся, уже стемнело. Оказывается, он заснул прямо возле источника. Лоро никуда не спешил. Он умыл лицо и растерся ледяной водой до пояса, снова припал

к роднику и неторопливо, глубокими лотками, напился, наполнил флягу и лишь после этого тронулся дальше. «Теперь-то я быстро выберусь к нашим», - говорил сам себе вслух, бодро ковыляя по каменистой расщелине.

Лоро не сразу понял, что случилось. Ему показалось, что его собственная винтовка ударила его прикладом в затылок. Это действительно был приклад, но автомата «М-2». Принадлежал он, видимо, солдату в стоптанных ботинках, которые почти упирались

в глаза поверженному ударом на землю Лоро. Удар получился сильным, но пришелся вскользь и не лишил Лоро сознания. Поэтому он, не мешкая и не особо вникая

в обстановку, прямо так, из положения лежа, ударил мачете по ноге, прямо поверх ботинка. С визгливым криком фигура в хаки стала валиться на землю, и Лоро неожиданно резко, даже для себя, вскочив на ноги, всадил лезвие в живот падающего. Рядом стоял еще один солдат. От неожиданности он растерялся, и лицо его, с округлившимися от страха глазами, даже не изменило своего выражения, когда Лоро наискось, наотмашь полоснул его своим мачете прямо по горлу. Он даже сам в душе удивился и похвалил себя, насколько быстро и ловко у него это вышло. Он нашинковал их, точно как лианы и ветки, мешавшие ему возвращаться к своим. Это была последняя мысль, посетившая Лоро перед тем, как ядовито-зеленый мрак накрыл его с головой…

Очнулся Васкес Вианья от боли, рвавшей на части все его тело. Шея с трудом повернулась. Он лежал в сыром, закрытом, слабо освещенном помещении. Солнечные лучики тоненькими соломинками проникали в полумрак через узкое зарешеченное окошко.

Сколько времени он был без сознания? Достаточно долго, чтобы из сердца сельвы перенестись сюда. Последние мгновения перед тем, как он потерял сознание, вдруг яркими вспышками осветили его изнутри.

Солдат на тропинке оказалось слишком много. Первый подскочивший со всей силы ткнул его прикладом в ухо, и на этот раз удар пришелся в точку. Потом Лоро, упавшего рядом с зарезанными им солдатами, били, топтали армейскими ботинками, валяли и терзали его безжизненное тело по земле, но он уже этого не чувствовал.

Вся эта боль разом захлестнула его теперь, когда он очнулся. Горело и ныло все тело и особенно лицо, заплывшее, превратившееся в сплошной кровоподтек, который

еле-еле пропускал капельки тусклого света в прорези глаз.

Раздался резкий и неожиданный скрип открывающейся двери. Несколько темных фигур, надвинувшись, нависли над лежащим Лоро.

- Да, здорово его отделали ваши ребята, господин полковник, - произнес один из них, скрипящий, как не знавшие ваксы офицерские сапоги.

- Поздравляю с уловом, полковник Сентено, - раздался голос третьего, до тошноты подобострастный, скользкий, ужом извивающийся. – Командование и сеньор президент наверняка нашли наглядное подтверждение правильности принятых назначений. В вашем лице 8-я дивизия обрела преданного патриота и бесстрашного полководца. Не успели вы, господин полковник, возглавить дивизию, и сразу такая удача…

- Перестаньте Кинтанилья, лить вашу патоку… - вдруг прервал его другой голос, почти окрик, невыносимо резкий, как щелчки бича из воловьей кожи. – О какой удаче вы говорите? Мерзавец, пока его брали, изловчился зарезать двоих моих парней. Этот оборванец, кожа да кости, как свиней на бойне, прикончил двух лучших в разведроте, согласно представленному капитаном Реке рапорту. Почему наши солдаты не дерутся, как львы? Почему какая-то горстка заморышей наводит страх на целую армию? Я вас спрашиваю, черт побери?!.. Разные слухи ходят по поводу их главаря. Вы слышали, что передают независимые радиостанции? А газеты? Вы читали «Пресенсию»? Откуда эти писаки раздобыли воззвание этой чертовой армии революционеров НОАБ? А их главарь!.. Вы слышали, что говорят в Ла-Пасе? Будто ими руководит сам… Вот когда я поймаю того, кто стоит за этой немыслимой шайкой, тогда вы поздравите меня с уловом.

- Да, полковник Сентено, это будет крупная рыба… - вновь принялся извиваться скользкий. – А кто у них главный, мы узнаем у этого оборвыша… Правда, доблестный герильеро?

Резкий удар пронзил лежащего Лоро справа. Кованый носок сапога пришелся по почке, и как Лоро ни стискивал до скрежета, зубы, сквозь них прорвался, из самого нутра, тяжкий стон.

- Ага, нравится?!

Тут же, без паузы, последовал второй удар, потом третий…

- Прекратите, Кинтанилья… - снова раздался щелчок хлыста. – У него нога прострелена. Где ему могут сделать операцию? Нужно непременно под наркозом. Я должен знать наверняка, против кого мы воюем в этих чертовых джунглях…

- Ближайшая анестезия – здесь, в Камири, в больнице государственной нефтяной корпорации…

- Отправьте его туда. Срочно…

* * *

Еле ощутимое дуновение сквозь щель в дверном косяке создавало иллюзию прохлады. Они кормили его сильно перченой едой всухомятку и только вечером приносили чашку. Так было вчера, позавчера и… Лоро потерял счет дням. Все они превратились для него в одну нескончаемую пытку.

Вытянувшись, раскинув руки и ноги, Васкес Вианья неподвижно лежал на полу. Ни кровати, ни какой другой мебели здесь не было. Ему казалось, что он распластан

не на земляном полу казармы, а на тлеющих углях, которые медленно его поджаривают. Но у него уже не было сил, чтобы подняться и подобраться к узкому зарешеченному окошку.

Горела и страшно зудела рана под бинтами. Горело внутри, и этот мучительный жар растекался по всему телу, достигая мозга, полыхая там неотступными воспаленными мыслями о воде. Тот источник, к которому он припадал перед самым пленом…

Его журчание теперь неотступно преследовало Васкеса Вианью. Этот звук сочился в уши, выжигая все изнутри, до самой боли, до крика и стона.

Так же он сорвался, когда ему делали операцию. Лоро наотрез отказался от наркоза. Он понял сразу, чего они добивались: они думали, что, надышавшись эфира, он выболтает о своем командире. Дудки!.. Эскулапы из нефтяной компании скрутили его ремнями, когда доставали из раны пулю. И его мышцы, выворачиваясь на кушетке от дикой боли, больше напоминали перекрученные ремни. И ему так и не удалось удержать в себе крик. Он крепился, до крови закусив себе губы, пока эти коновалы ковырялись в его ране.

И еще этот слизняк, который называл себя доктором… «Зови меня доктор Гонсалес». С зализанными назад бриолином, блестящими, словно слизь, черными волосами и такими же черными, мерзкими усиками под носом, он удивительно напоминал Кинтанилью – мерзкую полицейскую ищейку, который сопровождал его до казарм,

а потом в больницу… Доктор Гонсалес все время проторчал возле операционного стола и даже не надел операционную маску. Так не терпелось ему услышать заветное имя.

Ха-ха.… Ну и пусть.… Пусть они услышали его стон. Но им никогда не услышать имени командира. Они ведь не знают его тайны. Лоро обрел эту тайну там, возле маленького родничка, журчащего из-под каменной глыбы в окрестностях…

Взгляд командира… Его зеленое пламя теперь неотступно следовало вместе

с Лоро. Это его целебные отсветы заменили ему наркоз на операционном столе, это оно освещало Лоро внутренним оберегающим светом все бесконечные часы нескончаемых допросов, которые устроил ему после операции доктор Гонсалес. О, нет, он не бил и

не дрался. Он обещал райскую жизнь, виллу, женщин и роскошь на берегу Флориды.

В обмен на «ма-аленькую» информацию. Слащавая патока лилась из его надушенного рта таким нескончаемым потоком, что Лоро несколько раз выворачивало прямо на пол. Этот лощеный сеньор с явным кубинским акцентом и замашками янки с театральным участием и заботой спросил его: «Тебе плохо?» И тогда Лоро выцедил прямо в гладко выбритую, сверкающую и благоухающую физиономию сеньора доктора: «Как только выблевал все твое дерьмо про Флориды и виллы, сразу полегчало. Просто заново родился…»

Доктор попытался изобразить подобие улыбки, но желваки ходуном заходили, натягивая на щеках его надушенную, гладко выбритую кожу, и мелкие бисеринки пота выступили на его блестящем лбу. Доктор сдержался, он ушел, так и не тронув пальцем Лоро. Видимо, он чурался грязной работы. Но «рецепт лечения» оставил своему подручному Кинтанилье – исполнительному сотруднику Министерства внутренних дел

с повадками слизняка. Действительно, каждое порученное ему дело Кинтанилья исполнял как свое собственное, «внутреннее» дело. А никудышных дел ему – признанному виртуозу в своей области – не поручали. Он основательно набил руку в выбивании показаний, проводя «ковровые» допросы крестьян в районах Ньянкауасу и к югу от Карагуатаренды. «Ковровыми» их прозвали армейские друзья Кинтанильи, по аналогии с «ковровыми» бомбардировками американцев во Вьетнаме. Бомбардировщики янки размечали карту Вьетконга на квадраты а затем с методичной старательностью ткали свои «ковры смерти», в многокилометровой канве которых не оставалось ничего живого – ни джунглей, ни партизанских баз, ни рисовых полей, ни деревень с живущими в них стариками, женщинами и детьми.

Такой же принцип за правило взял и Кинтанилья. Сам он называл свой подход «методом китового уса» и втолковывал его своим подручным на пальцах: «Олухи, и

на что только вы годитесь! Все гениальное просто: если в этом районе завелись партизаны, если они орудуют вовсю, значит, кто-то их поддерживает. Так или нет? Та-ак. А как мы узнаем, кто из крестьян пособничает красным? Как? Разве у нас есть время на сбор агентурных сведений в то время, когда гибнут храбрые солдаты доблестной боливийской армии? Нет у нас времени. Поэтому мы побеседуем с каждым, да так побеседуем, «по душам», что те, кому есть что сказать, уж они-то обязательно сознаются». Это сам Кинтаниья так называл свою работу «собеседование по душам». Во время этих «бесед» сознавались и те, кому сказать было совершенно нечего. Уж очень душещипательно вел свои собеседования сеньор Кинтанилья.

А вот с Лоро не заладилось. Сначала слизняк применил рецепт доктора Гонсалеса. Этот рецепт очень понравился Кинтанилье. Он им восхищался! Ну и хитер же был этот американский чертик с явным кубинским акцентом. И как он ловко придумал сейчас с этим несговорчивым партизаном!

Кинтанилья вошел в камеру к Лоро, словно в гости к старому другу. Добродушнейшая улыбка растекалась по его обслюнявленным, точно слизью покрытым губам. Васкес Вианья, увидев вошедшего, попытался принять сидячее положение. Удалось ему это с превеликим трудом.

- Ты молодчина, - облизнувшись, начал Кинтанилья. – Ты принял правильное решение.

Лоро почувствовал, что этот мерзкий тип готовит ему какой-то подвох. С чего это он заслужил вдруг похвалу этой двигающейся слизи? Нет, лучше молчать.

- Нет, нет, ты же умный парень. У тебя же есть мозги в голове. А доктор Гонсалес очень ценит таких людей. Уж поверь мне…

Кинтанилья умолк, словно желая удостовериться, достигают ли его слова своей цели. Лоро продолжал молчать. И тогда слизняк продолжил:

- Ведь мы кое-что знаем. Мы знаем, что ты помогал создавать городскую подпольную сеть. Мы много о тебе знаем.… Но чуть меньше, чем знаешь ты.

- Не понимаю, о чем вы… - наконец произнес Лоро.

Его голос прозвучал глуше, чем ему хотелось, и Лоро откашлялся. То немногое, что он скажет этим слизнякам, прозвучит четко и твердо.

- Ну, ну.… К чему эта секретность… - Кинтанилья достал из кармана рубашки магнитофонную кассету и, словно дразня, помахал ею перед самым носом Лоро.

- Здесь все записано. Твое чистосердечное признание доктору. Ты молодчина,

в самом деле.… Теперь ты ответишь еще на несколько вопросов. Всего пару вопросов, для уточнения кое-каких деталей: конспиративные квартиры вашей сети и имя твоего командира. А потом мы сделаем все, как обещал доктор. Мы имитируем твое бегство.

Ни одна душ не узнает, что ты помог нам. Ты так и останешься в истории героем Лоро,

хе-хе.… А сам будешь припеваючи жить-поживать себе в Мюнхене. Или в Бонне. Мы поможем тебе переправиться тебе в Германию. Это обещание доктора Гонсалеса. Ты знаешь доктора?.. Да-а, ты успел с ним познакомиться. Для него нет ничего невозможного. Ведь за ним – сама Америка, а она сильнее самого дьявола… Ты будешь как сыр в масле жить в своей Германии, доктор Гонсалес обещал дать тебе адреса молодых красивых немок. Ты знаешь, как они стонут и что вытворяют в постели? Нигде

в Боливии ты не встретишь такое за всю свою жизнь. Я сам видел: доктор Гонсалес любезно подарил нашему отделу несколько интереснейших европейских фильмов…

Ха-ха. Я искренне тебе завидую, Лоро. Повезло же тебе… Я сам бы хотел оказаться на твоем месте…

Лоро, несмотря на сильную слабость и жажду не мог сдержать смеха. Смеха, сверкающего изумрудными искрами.

- Я ни в чем вашему доктору не признавался…

Слюнявая физиономия Кинтанильи изобразила крайнюю степень досады.

- Ну а я то думал, у нас душевный разговор.… А мы в кошки-мышки играем, да? Зря ты так развеселился. Думаю, придется тебе горько плакать…

Лицо его вдруг разом изменилось. Слюнявый рот Кинтанильи омерзительно ощерился, глазки прищурились, и из пасти его с шипением воздуха вышло:

- Ты признался во всем, как последняя, трусливая мразь. И мы обнародуем эту пленку. И все твои товарищи узнают, что славный Васкес Вианья – их надежнейший друг, несгибаемый борец за свободу и справедливость – оказался последним трусом, который, дрожа за свою шкуру, сдал конспиративные квартиры в Ла-Пасе, и в Кочабамбе, и в Камири.… Да, да, Лоро. Это сделал именно ты, и не под пытками, а добровольно, по доброй воле.… Именно так об этом напишут газеты. А главное…

Сказав это, Кинтанилья, как дешевый актер, закатил глаза и, передернувшись, перешел на шепот:

- Б-р-р.… Даже произносить страшно. Ты назвал настоящее имя вашего

ко-ман-ди-ра… Коротенькое такое. Всего-то один слог. А позора на века. Ведь так, доблестный Вианья? Именно тебя как гнусного труса и предателя будут проклинать твои товарищи по оружию, и их дети, и дети их детей…

Дрожь сотрясала иссушенное тело Лоро. Пламя гнева и отчаяния жгло его изнутри. И тогда Лоро закрыл глаза и взор, изумрудно-зеленый, как весенняя сельва, предстал перед ним. Это Он взирал сейчас в душу своего бойца, своего бесшабашного, верного Васкеса Вианью. И лоро успокоился.

- Вы очень заботливы, - тихо вымолвил он. – Вы рассказываете мне сказки, наверное, чтобы я лучше спал. Придумай еще сотню сказок вроде этой. Но тебе ни-ко-гда не услышать от меня имени моего командира…

Лоро перевел дыхание и продолжил еще спокойнее:

- Вы морите меня жаждой.… Как бы хотелось мне сейчас выпить стакан чистой холодной воды.… Но не из-за жажды… - Он сделал паузу и собрался, как перед броском. – А чтоб наскрести хоть чуточку влаги для того, чтобы плюнуть в твою похабную рожу!..

Последние слова Лоро, собрав все силы, выкрикнул во весь голос, подавшись вперед, так, что Кинтанилья, не сдержав испуга, отшатнулся.

- Так кто из нас гнусный трус? А, сеньор слизняк? Гнида ты пасмурная!

* * *

Ответные меры Кинтанильи в отношении Лоро состояли в следующем: сначала он сломал ему правую руку – перебил пополам лучевую кость. В качестве подручного инструмента он использовал свой «китовый ус» - обрезок трубы, полость которой для основательности была залита свинцом. Затем он выложил левую руку Лоро на два кирпича, специально доставленных в камеру «олухами» по приказу начальника. Левая рука Васкеса Вианьи далась не сразу. Упрямые мышцы, жгутами укрывшие кости предплечья, сопротивлялись кованому каблуку Кинтанильи до последнего. Тому пришлось несколько раз с силой прыгнуть на руку, прежде чем он услышал вожделенный хруст. Беспомощно волоча перебитые руки по полу камеры, как альбатрос – крылья по палубе, Лоро слабо пытался увернуться от беспорядочных ударов руками, ногами, которыми осыпал его Кинтанилья и его ошалевшие от происходящего подчиненные. Скорее эти попытки инстинктивно предпринимало его тело, а сознание, практически

не воспринимая боли, балансировало на грани света и тени, озаряемое изумрудно-зелеными всполохами. Эти всполохи и поддерживали его, заботливо, бережно, не давая окончательно кануть в немую тьму…

- Так, ну все… Ему доходчиво объяснили. Теперь тащите его на плац, к вертолету. Только перед тем, как грузить его в вертолет, окатите водой. Пусть очухается. И грязь смойте. Партизан полетит с самим доктором Гонсалесом, а тот страх как не любит нерях. Поняли, олухи?! А ну, поживее…

* * *

Лоро очнулся от боли, пронизывавшей его, словно непрерывными разрядами высоковольтного напряжения. И от необъяснимого грохота, разрывавшего голову

в клочья. Постепенно взгляд его прояснился. И необъяснимое волнение захлестнуло его, притупив на секунду напряжение боли. Бескрайнее море изумрудной зелени, той самой, что заполняло у него все внутри, расстилалось теперь перед ним, насколько хватало взора.

- Он очнулся сеньор доктор! – сквозь рокот и шум прорвался до слуха Лоро чей-то голос. Только теперь он сообразил, что лежит в вертолете, у самой кромки проема армейской американской «вертушки». Впрочем, для него это уже не имело значения. Глаза жадно впитывали в себя волнующееся пространство необъятной зелени. Вот оно! Они хотели узнать Его имя! Насекомые… Им, букашкам, и невдомек, что тот, кого им хочется так заполучить живым или мертвым, вот он, здесь, взирает на них своим всепрощающим взглядом. Имя… Вы еще будете в конвульсиях корчиться, умолять свои револьверы избавить ваши жалкие мозги от этого имени. Да, оно будет молотом стучать изнутри по вашим вискам, как по наковальням.… Но и потом, когда ваши мозги разбрызгаются по вашим кабинетам, оно будет преследовать вас там, откуда нет возврата.… Всего лишь один слог. Как оклик, которым небо окликнуло человечество.… Эй! Вот и Лоро ясно услышал оклик. Он донесся оттуда, из самого сердца изумрудного моря, раскинувшегося внизу…

- Что, сеньор доктор? Что вы сказали?!

- Черт меня возьми! Прочисти же уши!.. Поверните его ко мне. Черт! Вы из него отбивную сделали… Мясники.… А впрочем, неважно… Он меня слышит?

- Не сомневайтесь сеньор доктор. Слышит и прекрасно понимает.

- Лоро, ты меня слышишь? Смотри, какую прогулку мы организовали. Специально для тебя. Ты укажешь нам сердце вашей «Красной зоны». Будь молодцом! Помоги нам – поможешь себе.… Давай, посмотри внимательно… Что?! Черт возьми, он что-то бормочет. Эй ты, наклонись к нему, узнай, что он говорит…

- Ничего не разобрать, сеньор доктор…

- А ты разбери, а то я из тебя сделаю отбивную. Черт, черт побери…

- Ага, что-то о том…

- Ну?!

- Что нам… что нам всем гореть в аду.… И что его зовет изумрудное море…

- Проклятье.… Этот Кинтанилья, мерзавец, все испортил. Он теперь ни на что не годен. Куда мне теперь девать эту отбивную? Проклятье, проклятье.… Только зря потратили время и горючее этого чертова вертолета.… Какая у нас высота?

- 600 метров, сеньор доктор!..

- Черт.… Говорите, зовет его изумрудное море?.. Ну, так пусть летит… покупается! Давайте, столкните его вниз!.. Что вылупились?! Черт вас возьми! Я сказал – вниз его! Как?! Вот так!..

Хроника

1961 год – после свержения генерала Батисты партизанами Фиделя Кастро 17 мая 1959 года был принят закон об аграрной реформе, который ущемлял интересы американских собственников. Президент США Дуайт Эйзенхауэр отдал приказ Пентагону и ЦРУ готовить силы вторжения на остров для свержения революционного правительства. 3 января 1961 года США порвали дипломатические отношения с Кубой. 17 апреля – разгром на Плайя-Хирон (в заливе Свиней) подготовленных ЦРУ кубинских эмигрантов, пытавшихся свергнуть Фиделя Кастро. В результате 114 участников нападения были убиты, а 1189 были взяты в плен.

В начале 1962 года президент США Джон Кеннеди одобрил план операции «Мангуста», предусматривавшей свержение кубинского правительства в 4 этапа – с марта по октябрь 1962 года.

30 мая 1961 года – в результате разработанной ЦРУ операции был убит президент Доминиканской республики Рафаэль Трухильо.

9 января 1964 года – в Панаме солдаты США расстреляли мирную демонстрацию молодежи у границ зоны Панамского канала.

2-4 августа 1964 года – инцидент в Тонкинском заливе. Начало американской агрессии во Вьетнаме 1964-1973 годов. За время войны на Вьетнам было сброшено 7800 тысяч тонн бомб. С марта 1965 года в Южном Вьетнаме высадилось более полумиллиона американских солдат. В марте 1968 года рота лейтенанта Уильяма Келли перебила почти всех жителей вьетнамской деревни Сонгми, включая женщин и детей. Погибло около 450 мирных жителей. 30 апреля 1975 года коммунисты вошли в Сайгон, который был вскоре переименован в Хошимин. В апреле коммунисты победили в Камбодже и Лаосе. Американское вмешательство в Индокитае закончилось полным провалом.

25 августа 1965 года – президент США Линдон Джонсон отдал приказ группе кораблей идти к берегам Доминиканской республики. 28 апреля началась интервенция 42-тысячного контингента американских войск в Доминиканскую республику. Движение за демократию и восстановление конституции 1963 года было подавлено.

1970 год – на президентских выборах в Чили победил социалист Сальвадор Альенде. Советник американского президента по национальной безопасности Генри Киссинджер заявил: «Я не вижу причины, по которой мы должны спокойно смотреть на то, как эта страна из-за безответственности своего народа становится коммунистической». 11 сентября 1973 года при участии ЦРУ был организован государственный переворот против законно избранного президента-социалиста Сальвадора Альенде. В 1975 году проведенное американским сенатом расследование установило, что правительство США выступало на стороне поднявших мятеж военных. Президент Альенде погиб

(по официальной версии, покончил жизнь самоубийством). Его застрелили. В годы нахождения генерала-диктатора Аугусто Пиночета у власти погибло более тридцати тысяч человек.

1979 год – начало гражданской войны в Афганистане, в которую активно вмешиваются США и СССР. США и Саудовская Аравия оплачивали работу лагерей подготовки боевиков и поставки оружия и боеприпасов (до 65 тысяч тонн в год), включая ракеты «Стингер» и тяжелую артиллерию. ЦРУ информировало моджахедов о данных космической разведки. Всего США потратили на войну в Афганистане около 2 миллиардов долларов.

1980-1990 годы – организация США отрядов «контрас», действовавших против революционного режима в Никарагуа с территории Гондураса и Коста-Рики.

Август 1981 года – американцы сбили 2 самолета ВВС Ливии над Средиземным морем.

Август 1982 года – Интервенция США и государств НАТО в Ливан.

25 октября 1983 года – вторжение на Гренаду, свержение революционного правительства. Сопротивление десанту США оказали кубинцы, строившие на Гренаде аэропорт.

15 апреля 1986 года – налеты американской авиации на ливийские города Триполи и Бенгази (в связи с обвинениями руководства Ливии в терроризме). Погибли мирные люди, среди них – приемная дочь Каддафи.

20 декабря 1989 года – вторжение войск США в Панаму с целью свержения генерала Мануэля Норьеги, обвиненного в торговле наркотиками. В результате бомбардировок 500 тысяч человек остались без крова. К 24 декабря сопротивление было сломлено. Норьега был схвачен и осужден в США на 40 лет тюрьмы.

16 января 1991 года – началась операция «Буря в пустыне». Авиация США и их союзников нанесла с авианосцев удар по Ираку и иракским войскам в Кувейте. 24 февраля танки союзников перешли границу Кувейта и Ирака. В январе 1993 года авиация США и их союзники произвела налеты на территорию Южного Ирака. Одновременно были нанесены ракетные удары по целям близ Багдада.

В январе 1999 года США обвинили Ирак в нарушении режима санкций и вместе с Великобританией нанесли по стране воздушные удары – снова без разрешения ООН. Этот акт агрессии был осужден Россией, Китаем и другими странами.

9 декабря 1992 года – высадка войск США и его союзников в Сомали. Попытка захватить лидера повстанцев Мохаммеда Хараха Айдида в Могадишо привела к разгрому американского десанта в октябре 1993 г. Американцы были вынуждены покинуть страну

в 1994 году.

Сентябрь – октябрь 1994 года – вторжение американских войск на Гаити.

31 ноября 1995 года – массированный налет авиации НАТО на Республику Сербская Краина в Хорватии.

В августе 1995 года страны НАТО открыто вмешались в гражданскую войну, подвергли воздушным бомбардировкам сербские войска и мирное население в Боснии и Хорватии. Поддержка НАТо позволила хорватам разгромить Сербскую республику, возникшую на территории Хорватии. Из страны было изгнано около 300 тысяч мирных жителей, многие из которых погибли по дороге под бомбами и от лишений.

24 марта 1999 года – агрессия НАТО против Югославии. В ходе агрессии против Югославии авиация НАТО впервые в истории войн применила графитовые бомбы, лишив электричества ряд районов Сербии. Агрессия НАТО против Югославии привела к гибели более двух тысяч мирных жителей, в том числе и албанцев.

Декабрь 2001 года – вторжение НАТО в Афганистан.

20 марта 2003 года – США начали операцию «Несгибаемая сила». С 15 кораблей англо-американской эскадры только в первый день было выпущено 3 тысячи ракет по Ираку. В Ирак вторглись 250 тысяч американских и 40 тысяч американских солдат.

2 ноября 2005 года – газета «Вашингтон пост» опубликовала статью, в которой утверждалось, что ЦРУ создало целую сеть тайных тюрем на территории восьми стран мира, в том числе в Румынии и в Польше. Там содержатся или этапируются люди, арестованные по подозрению в терроризме. Скандал привел к закрытию тюрем в конце 2005 года. В сентябре 2006 года США официально признали факт существования тюрем.

Алехандро

Ущелье Юро

Мы медленно шли, приходя в себя после боя, и нас трясло, как в ознобе. «Пить. Хотя бы глоток воды.… Пить…» - как умалишенный, твердил Франсиско Уанка. Анисето тащил его, стонавшего на себе. У Франсиско была прострелена нога. Уанке приходилось тяжелее всех, поэтому он позволял себе вслух озвучивать то лихорадочное вращение мыслей, которое, как дьявольская свистопляска, кружилось вокруг одного – вода, жажда…

Но нам от его откровений становилось не легче. Жажда тащилась за каждым из нас по пятам, как кровавый след – за Бениньо. Он брел впереди меня, скрючившись, опираясь на свою винтовку, приволакивая свою ногу.… За его правой ногой, волочившейся, подпрыгивающей разбитым пыльным ботинком на каменистых выступах, сочилась дорожка из бурых клякс. Его тоже ранило, в правый бок, пулей, убившей Коко. Она прошла навылет в тот самый момент, когда Бениньо взвалил нашего комиссара на спину, пытаясь вынести его, раненого, из-под обстрела.

Коко убили. И Мануэля Эрнандеса, и Ардайю.… Только сейчас в сознании восстановилась картина событий. А до того был вихрь, грохочущая какофония, хаос винтовочных и пулеметных выстрелов, припадок падучей по имени «смерть» в клубке дымных трассеров, в прогорклой вони пота и запаха пороха…

Чудо, что хоть кто-то остался в живых. Кто-то – это мы, это я и товарищи. За эти месяцы бесконечных боев и походов, мучений и смерти граница между «я» и «мы» стала почти неразличима. И чем меньше становился наш отряд, чем уже сжимала кольцо вокруг нас пустота, тем труднее становилось эту границу уловить.

Я еле держался, чтобы не отстать. Я пытался окликнуть Аларкона, но лишь шевелил опухшим, потрескавшимся языком. Казалось, во рту – кусок вяленого мяса, и он шуршал по пересохшему небу, как истоптанная подошва Бениньо – по раскаленной каменистой породе…

Да, солдаты учились воевать. Конечно, не так быстро, как мы от них ожидали. Но одиннадцать месяцев нашей войны кое в чем их натаскали. Вода камень точит. Если это не мертвая вода, а живая. Так любил повторять наш командир. А потом всегда добавлял странную фразу: «Ведь мы вышли из Ньянкауасу, чтобы найти источник в жизнь вечную…» Тогда мы не придавали этим словам большого значения. Ведь Ньянкауасу в переводе с языка гуарани означает «водный источник».

Но теперь наш исток был безвозвратно потерян. Он был загажен армейским пометом. Над Каламиной давно уже развевался флаг сеньора президента, в Медвежьем лагере хозяйничали рейнджеры. Гиены привели их к нашим заветным четырем пещерам. Так отряд остался без запасов продовольствия и боеприпасов. Так командир остался без лекарств, и астма навалилась на него всей своей слоновьей тушей.

Армейские части уже возглавил Сентено Анайя. Полковник Сентено… Его сердце гулко звенело в полой медной груди, как подошвы армейских «коробок», чеканящих шаг по плацу. Душа его была пуста и выкована из меди для того, чтобы извлекать звуки для команды «Огонь!», ухающей, как трубы духового оркестра на параде. Он лихо взялся за дело, запустив свою визжавшую от рвения дивизию в сельву. А еще рейнджеры, а еще пехотная дивизия из Камири во главе с доморощенным суперменом со зловещей фамилией Реке Тиран…

Две тысячи экипированных в американское хаки, по цвет неотличимое от грязной трясины, и вооруженных американскими винтовками со смазанными американским маслом американскими пулями.… Словно туча жаждущих крови клещей-гаррапатос, они расползлись по «Красной зоне». Что ж, им легко было взять след тех, кого они искали. Две тысячи против семнадцати…

* * *

Командир молча выслушал весть о прошедшем бое и о потерях. Это происходило глубокой ночью. Нам только удалось собраться вместе. Докладывал Аларкон, несмотря на рану и страшную усталость. Он после смерти Коко являлся старшим в нашей группе. Казалось, иссушенные звуки слов, с трудом выговариваемых Бениньо, еле-еле продираются наружу из его пересохшей глотки. Его мертвенная бледность проступала даже сквозь непроглядную тьму, в которую, как в стоячее озеро смерти, до самых верхушек крон погрузились джунгли. Бениньо говорил очень медленно. Но командир не перебивал его. И каждый из нас – стоявших, полусидевших, бессильно лежавших неподалеку – каждой клеточкой истончившейся, измученной оболочки, именовавшейся прежде человеческим организмом, ощущал напряженный гул молчания командира. С чем сравнить этот гул – с гулом вечности или с грохотом горных пород где-то в самых недрах, у самых корней ушедших под небо Анд?..

Бениньо говорил, а командир молчал.… В последнее время всем в отряде казалось, что он уже знает о том, что ему доложат, заранее. Словно сценарий происходящего уже написан и текст его известен. Но лишь одному командиру. Это знание не приносило ему утешения, а тяжелым грузом ложилось на плечи, в тайники его бездонной души, отчего бледное лицо становилось все непроницаемее, а зеленый огонь взора – еще нестерпимее.

Почему накануне мы пришли в Игуэру? Вот вопрос, на который бескрылым ответа не отыскать…

Сил у людей почти не осталось. Откуда им было взяться, когда у нас кончилась еда, и мы плелись без капли воды? А он заставлял карабкаться все выше и выше

по горным склонам. На подступах к Игуэре указатель его высотомера перевалил за отметку 2000.

Город был пуст, как измученные желудки партизан, как кишащая солдатами сельва, что простиралась внизу. Все жители словно испарились в раскаленном мареве горного воздуха. Вечны здесь были одни камни…

Отыскав дом телеграфиста, Коко выяснил причину такого повального исчезновения. Жена телеграфиста, женщина в поношенном бежевом платье, с лицом сострадающей Богоматери, показала Коко бумагу, присланную от губернатора

Валье-Гранде. В ней велеречиво расписывались зверства партизан, орудующих в районе, и предписывалось незамедлительно сообщать в Валье-Гранде любые новости, касающиеся «призраков джунглей». За это сулили немалую плату.

Сам телеграфист, муж женщины с добрым лицом, сбежал в неизвестном направлении, лишь только прознав о приближении отряда. И другие мужчины исчезли.

Об этом с усталой улыбкой командир сказал жене телеграфиста. Давно у нас

в отряде никто не слышал из уст командира такой ласковой речи:

- Что же, они называют нас призраками.… Оказывается, призраками, которые умеют испаряться, являются мужчины Игуэры.

- Да уж, сеньор. Наши мужчины – те еще призраки. Когда дело касается твердого слова, или заботы о семье, или честного поступка, они тут же улетучиваются… - как-то запросто, доверительно ответила женщина. До чего же приятный и нежный голос был у этой худой, изможденной сеньоры в поношенном платье! И кто из нас тогда мог предположить, что именно она принесет нашему командиру еду в последний раз? Простую человеческую пищу…

В бедной обстановке ее дома бросались в глаза опрятность и чистота. Особенно это было заметно на фоне заполнивших комнату партизан – с грязными, худющими, точно скелеты, телами, сквозившими, неестественной, мертвенной бледностью сквозь прорехи в нестиранной форме, с язвами и болячками на ногах, нелепо и жалко торчавших из оборванных брюк, словно обглоданных пастью сельвы, обессиленно полулежавших и сидевших вповалку прямо так, на полу.

А потом мы вышли из Игуэры, и сельва накинулась н нас с ревом и визгом, как свора голодных ягуаров, и ее пасть кромсала и рвала наш отряд в клочья, и обескровила его еще сильнее, проглотив Коко, и Гутьерреса Ардайю, и Мануэля…

Мы попали в засаду… Аларкон, шедший в группе авангарда первым, нагнулся, чтобы вытряхнуть камень из ботинка. Этот Бениньо… Ему чертовски везло и во время похода, и потом, когда мы уже осиротели…

Он нагнулся, и в тот самый миг сельва над ним с ревом разинула свою железную пасть и щелкнула тысячами клыков. Этот первый же залп и сразил троих наших товарищей. Он просто смел их, как ощетинившаяся дьявольская метла сметает невесомые перышки…

Об этом Аларкон рассказывал командиру медленно, словно тащил изо рта непомерно раскаленные камни. А командир слушал его. Там, в самом сердце сельвы, погруженной в глубокую ночь, на самом дне непроглядного озера смерти, глубже котого было только ущелье Юро.

Командир не перебивал. Он вообще не имел привычки перебивать того, кто с ним разговаривал. После слов, обращенных к нему, командир всегда выдерживал паузу, которая означала: «Подумай, может, ты что-нибудь упустил и тебе есть что добавить?»

Наконец Аларкон закончил. А Рамон все молчал. И каждый из нас ощущал, как нарастает гул еще непроизнесенных слов. И тогда он сказал… Честное слово, лучше бы нас тогда поразила молния. Но вот уже несколько дней и ночей кряду на небе – пустом, вылинявшем от жары – мы не видели не то что грозовой тучи – ни облачка…

- Я предлагаю вам, боливийцам, покинуть отряд… - Таковы были его слова. Зеленые молнии мерцали и целили в каждого из нас, пронзая насквозь тысячевольтным немым укором и кубинцев, и боливийцев, и несчастного перуанца Чанга.

Что ж, у командира был повод их произнести. После боя мы недосчитались не только троих убитых. Еще двое – Домингес и Камба – бесследно исчезли во время суматохи, поднявшейся во время и после стрельбы. И если Камба давно уже потерял доверие Фернандо и остальных партизан, пропажа Антонио Домингеса всерьез встревожила командира. Этот чертов художник был посвящен в то, по какому маршруту отряд собирался продвигаться дальше. И вот теперь опасность уничтожения нависла над нашими головами. Я помню, как ловил ноздрями запах смерти, сочившейся из жирно блестевших листьями в ядовитом сумраке онемевшей от сытости сельвы.

- Следуйте по маршруту, проложенному Камбой… - продолжил Рамон, словно

в ответ на наше гробовое молчание. – В конце концов…

Командир не договорил, но еще один изумрудный всполох в его бездонных глазах завершил эту страшную фразу.

Ньято ответил за нас.

- Мы не уйдем, командир, - просипел он чуть слышно, словно задушенный.

Никто не согласился покинуть своего командира.

Тогда, после паузы, он произнес:

- Мы представляем достоинство Кубинской революции. Мы пришли сюда

с Острова Свободы, чтобы сделать свободным этот континент. Мы будем бороться за это до последнего человека и последней пули.

Последние пули… Что он имел в виду? Те самые пули, одна из которых на следующий день перебила затвор его винтовки, а другая ранила в ногу? Какая из них ранила его больней? Кто ответит на эти вопросы? Они так и остались скрытыми там, на самом дне ущелья Юро…

* * *

А потом мы двинулись вперед. Мы карабкались выше и выше в горы, по новому маршруту. Командир намечал его, руководствуясь своими, одному ему ведомыми соображениями. Никто из нас даже не пытался в те последние дни нашего восхождения на Голгофу, нашего вгрызания в эти каменистые бока опустелой сельвы осмыслить ближайшие цели похода. На это у нас попросту не было сил. Нескончаемый морок полусна-полуяви, голода и жажды туго пеленал в свои саваны каждую из фигур эти шествовавших друг за дружкой, истончившихся до бесплотности оборванцев.

Тогда мы и вознеслись на ту стену. Точнее, он вознес нас туда, столь ясно явив нам сокрытую до поры конечную цель нашего маршрута. А потом была ночь…

Та, последняя ночь, неожиданно прохладная звездная ночь, после которой мы все спустились в беспросветный мрак ущелья Юро…

Ночь, когда он произнес: «Встретимся в апельсиновой роще…»

* * *

Мы расстались там, на самом дне ущелья Юро. Камни источали прохладу, но удушающий жар уже начинал струиться сверху, по отвесным стенам раскаленных расщелин. Эти стены сгрудились, нависли над нами, как неумолимость судьбы. Они пялились в нас своими окаменевшими мордами, покрытыми складками и трещинами горных пород, и в их жутких безглазых выражениях сквозили рок и неизбежность конца…

Но честное слово, никто из семнадцати, тех, кто находился рядом со своим командиром в ложбине, в самой утробе ущелья, не дрогнул духом и не запаниковал.

Этот час, 11.30… Полчаса до полудня. Самый пик дня, раскаленного слепым бельмом солнца. Восход, осветивший окрестности, не принес нам ничего утешительного. Все три дозорные группы, высланные на заре командиром в три разных конца ущелья, едва не обнаружили себя. Они почти натолкнулись на солдат и рейнджеров. Те кишели повсюду.

Рано утром нас спас только рельеф ущелья. «Дьявольски пересеченная местность», - констатировал командир, оглядывая пейзаж, открывшийся нашим взорам с первыми солнечными лучами. Какое-то чертово нагромождение островерхих, едва покрытых деревьями и кустарниками, утесов и холмов.

Лучи осветили их. Они копошились на всех господствующих высотах по окружности, отчего рельефные складки и контуры, очертившие пространство вокруг, шевелились, словно живые. Словно вся эта каменистая морда пришла в движение, разминая cвои замшелые лицевые складки в предвкушении знатного ужина… «Ущелье окружено плотным кольцом» - так прошептал командиру Инти, едва вернувшись из утреннего дозора. Но и наш комиссар, и мы все не могли и предположить, сколько их собралось против нас – против семнадцати измученных партизан – на склонах окрестных высот.

Инти… Он никогда не давал слабины, он просто не мог себе позволить… Даже страшный удар – весть о смерти Коко – Инти вынес, почти не покачнувшись, как скала, принявшая ураганный порыв ветра.

Но в тот миг… Его губы дрогнули, когда он шептал командиру «окружено… плотным кольцом». Его голос дрогнул нотками безысходности.

Командир.… Никогда не забыть, как он улыбнулся тогда. «Плотным кольцом, говоришь?» - произнес он. Запросто так переспросил, будто мы не распластались, затаившись, по дну ущелья Юро, а сидели где-нибудь в Каламине, беззаботно дожидаясь, пока Ньято заварит матэ. «Мы обязательно найдем выход, Инти…» - сказал он. И опять посмотрел Инти в глаза. Потом каждому из нас, из тех, кто был рядом с ним там, на дне бездонного ущелья Юро.

- Мы обязательно выберемся отсюда. Найдем лазейку. Не забудьте: те, кто отстанет от отряда, кто будет пробиваться один или группой, встречаемся в апельсиновой роще. Апельсины, наверное, уже поспели. Как думаешь, Алехандро?

Он обратился ко мне со словами. И взглядом. Почему он так сделал? Может, он хотел меня подбодрить? Ведь следом он отдал мне, Аларкону, Инти и Анисето приказ сменить дозорных – Тамайо и Гарри Вильегаса – на гребне скалы по правую руку. И мы стали карабкаться на этот чертов гребень, а командир и наши товарищи остались там, в сыром полумраке, на самом дне ущелья Юро…

Лента новостей

(Международная служба новостей (INS),

Гватемала Сити, 11.25 05.11. 07)

Кандидат оппозиции Альваро Колом, представляющий левую партию «Национальное единство надежды», одержал убедительную победу на президентских выборах в Гватемале.

Победа Колома стала первым случаем возвращения левых во власть в Гватемале

с момента свержения наемниками США в июне 1954 года левого президента Хакобо Арбенса в результате переворота и интервенции, организованной ЦРУ на деньги американской монополии, занимающейся экспортом бананов, - «Юнайтед фрут компани». Защищать законную власть в Гватемале тогда, как и в период гражданской войны в Испании, собирались добровольцы, молодые люди левых взглядов, по всей Центральной и Южной Америке. В их числе был и молодой врач-аргентинец Эрнесто Гевара де ла Серна. Однако тогда, в 1954 году, они потерпели поражение.

Флора

Зачем ты это делаешь? И не пытайся себя обманывать – все равно не объяснить. Будто спасательный круг, возникший вдруг посреди шторма. Откуда он взялся? Наверное, всплыл из самой пучины того бездонного моря, которое зовется подсознанием. Покоился там до поры под толщей прожитых лет, утонувших надежд и иллюзий. До поры… Отзвук стихии проник и туда, на самое дно онемевшего прошлого. Неведомый сдвиг и… вот оно, всплыло.

Ты звонишь матери. Трубка в ладони, вспотевшей вдруг, трясется так, будто ты набрал не номер домашнего телефона - такой же безусловный, как буквы алфавита, как это майское парижское солнце за окном телеграфа, - а приемную канцелярии самой Богоматери. Неужто ты хочешь выпросить Царствие небесное?

Наивный хитрец, не пытайся себя обмануть! Тебе удалось это с Флорой, о себя-то ты знаешь. И даже это изумрудное море – подсознание, - что плещется у порога твоего рассудка, тебя никогда не пугало. Ты умел держаться на плаву, ловко используя подручные средства. Ха-ха, деревянный человечек Альдо! Потому-то ты так и кидался

в волны, вызывая дешевый восторг у товарищей и подруг, а потом у студентов (а как тебя это тешило! Эти блестящие, восхищенные взоры юных прелестниц – с первого по последний курсы! О, ты ощущал эту тонкую власть над их хрупкими, нежными душами, ты растил ее, как садовник в своей западноберлинской оранжерее). Ха-ха, тверд, как полено. Ты до сих пор держишься на плаву, Альдо, говорящая деревяшка.

И разве не ради этого ты затеял весь этот шум с «латиноамериканским бумом»? Ради влюбленного взора своей ненаглядной мулаточки Флоры… Да, да, признайся хоть

в этом! А впрочем.… Не этим ли движется мир? Разве не ради Елены Прекрасной пылала Троя? Не ради губ и грудей Жозефины Наполеон затеял свой итальянский поход?

Стоп-стоп.… Тут-то все дело. Потому ты и бросился набирать этот номер. Ты

не хочешь ради Ульрики затевать герилью. Вот оно что! «Альдо, у нас будет малыш».

И тогда в Сан-Паулу, когда вы украли американского посла Элдрика, ты почему-то был твердо уверен, что все обойдется. И тогда, когда в полицейском участке трое громил топтали твое изнеженное интеллектуальными штудиями мясцо, ты кричал и извивался от боли, но где-то глубоко, на самом дне своей визжащей души ты был тверд… Мать пришла тогда, чтобы забрать тебя из участка. Уже потом ты узнал, как она за тебя хлопотала, и подняла на ноги всех знакомых отца, и его старые связи, и дошла до министра внутренних дел.… А тогда, в управлении, ты больше всего на свете, больше прикосновений пиканы боялся встретиться с ней взглядом, утонуть в том море боли, что ты ей причинил.

И вот ты отводишь глаза, как преступник, как вор, а потом как-то вдруг… окунаешься. Поле прозрачного света, где страдание и любовь рождают озарение веры и мужества. Этот взгляд.… Разве не он освещает твое грубое нутро, когда ты, заикаясь, спрашиваешь у милой работницы парижского телеграфа код Бразилии и бормочешь телефон, заставляя ее несколько раз, улыбаясь, переспрашивать цифры.

Вот оно что! Ты хочешь, до исступления хочешь жить ради Флоры и малыша. Ты будешь писать книги, талантливую прозу, которая станет взрывной мощью «бума». Ты будешь мучительно, шаг за шагом, состругивать с себя, выдирать с кровью и мясом деревянного человечка, превращая стружку в строчки, в слова. Они должны будут хорошо гореть, они озарят тысячи и миллионы юных умов солнечным светом будущего… Ты напишешь книгу о Че. О том, кто сказал: «Самое священное в мире звание – это звание автора». Ты станешь автором. Ты наполнишь пустоту творчеством. Это будет твоя герилья. Ради будущего человека, светлый силуэт которого проблескивает на горизонте.

Гудки, нетерпенье, отчаянье… Щелчок.

«Мама?!.. Алло, мама?»

«Альдо?! Сынок, с тобой все в порядке?»

«Да, мама, все в порядке».

«Откуда ты звонишь? Альдо, ты не простыл? У тебя такой голос…»

«Как ты, мама? Послушай… Должен тебе сказать. У тебя будет внук. Или внучка. Алло, алло? Мама, ты слышишь? Флора… Я писал тебе. Та фотография, мы вдвоем,

в Вене… Мама, алло.… Почему ты молчишь?»

«Сынок…»

«Алло…»

«Я молюсь сынок… Матерь Божья.… Откуда ты звонишь? Из Берлина?»

«Из Парижа, мама… Флора в Берлине. Я здесь…»

«Альдо, ты должен быть с ними… Ты нужен им, Альдо.… Сейчас».

«Но, мама, я…»

«Что бы там ни было… Пречистая Дева Мария.… Почему ты в Париже? Пусть там хоть.… Хватит печься о судьбе человечества, Альдо. Подумай, наконец, о своих близких…»

Ты вешаешь трубку, и весь твой безудержный пафос, как замок из песка на нескончаемом пляже Копакабаны, смывает лазурная волна щемящей тоски. Хватит дурить себя, Альдо, хватит плести чушь про умы и миллионы. Ты попросту хочешь прижаться губами к пленительно-нежной шее Флоры, ощутить губами рельефное тепло ее прелестных ушек – доверчивых раковин цвета кофейных зерен, снятых с жаровни, играющих золотистыми отсветами. Кофейные зерна.… Разве они не сверкают обещанием рая и сладости в ее карих зрачках, когда ты ложишься на нее в косых, густо падающих из окна на постель лучах берлинского солнца? Она смотрит так… как только может женщина смотреть снизу вверх на мужчину. Она ждет этого от тебя и готова отдать ради этого всю себя, без остатка.

Кофейные зерна.… Не тот ровный тон шоколада, который разлит по мерцающим бедрам, плечам, ягодицам твоей божественной Флоры, превращая ее в нескончаемую сладость, кремовый торт с юными, упругими формами. Те два зерна, два изюма, которыми украшены две самые сладостные возвышенности. Вот сейчас, в этой чертовой телефонной парижской будке ты сознаешь, что желаешь всем существом лишь одного: до скончания лет питаться изюмом, оставаясь всегда ненасытным, вкушать свою ненаглядную весну по имени Флора.

И вдруг слюнявая влага сгущается в уголках твоих глаз, и ты с неожиданной ревностью думаешь о том, что этим же изюмом будет питаться еще один… Ты силишься и не можешь представить себе своего ребенка. Пятно какого-то безумного света горит в твоем воспаленном, пьяном мозгу, когда т пытаешься думать об этом. Ты, как безумец, смеясь без причины и тут же растирая по щекам и по носу слюнявую влагу, только и твердишь: «Мой ребенок, мой малыш…» И вдруг умиляешься, представляя, как этот ослепительный комок самовластно хватает шоколадные грудки своей юной матери и ловит темно-коричневые средоточия и принимается их сосать, ненасытно и жадно…

Ради Флоры и малыша.… Да, Альдо. Неужели это случилось, и ты перестал себе врать? Ты признался. Ты исповедался и отныне готов причаститься Христовым дарам. Ты готов, Альдо, готов наконец-то вкусить тела и крови Всевышнего…

- Месье, вы закончили?

- Нет, мадемуазель.… Еще один звонок… Мне нужно сделать…

- Пожалуйста, сколько угодно…

- У вас очаровательная улыбка, мадемуазель…

- Спасибо… Вы очень любезны…

- Нет, это вам спасибо… Вы очень красивы.… Еще один звонок, мадемуазель…

«Здравствуйте, я хотел передать господину.… А, вы узнали.… Да.… Нет, не могли бы вы передать господину послу… Что? Он ждет?.. Завтра он уезжает?.. Нет, ничего…

Да, да.… Как договаривались.… До встречи…»

«Боливийская армия: между олигархией и революцией»

<…> В ходе кровопролитной борьбы либеральная диктатура была свергнута, и к власти пришло Националистическое революционное движение.

15 апреля 1952 года из эмиграции прибыл его лидер Виктор Пас Эстенссоро, который стал президентом Боливии и пробыл на этом посту с перерывом до 1964 года. Перед отъездом из Аргентины он встретился с президентом этой страны полковником Хуаном Перроном, который полностью поддержал новое революционное правительство. Самолет, на котором Пас Эстенссоро вернулся в страну, вел молодой летчик, член НРД Рене Баррьентос Ортуньо.

С первых дней революции 1952 года ситуация, складывавшая в Боливии, весьма беспокоила США. Страны Латинской Америки имели перед собой пример страны, решившейся на глубокие реформы в интересах большинства населения. ЦРУ получило указание президента Дуайта Эйзенхауэра восстановить в Боливии «порядок», то есть вернуть к власти олигархию. В конце 1952 года в ЦРУ был разработан и утвержден план, основные положения которогоэкономическая дестабилизация, внесение раскола в революционное движение, дискредитация правительства, заговор военных и как финалпереворот. И хотя правительство Боливии было весьма непоследовательно в проведении реформ, народ его поддерживал, и ждать «часа Х» ЦРУ пришлось ждать долгих 12 лет.

На роль будущего диктатора был выдвинут уже упоминавшийся летчик, а к этому времени уже генерал и вице-президент, сорокапятилетний Рене Баррьентос, обладавший несомненной популярностью в армии и личной харизмой. К тому же генерал Баррьентос был наполовину индейцем кечуа и всегда умело пользовался этим в стране, где половина населенияиндейцы.

Рене Баррьентос представлял правое, проамериканское крыло армии, он давно разочаровался в националистах и выступал против коммунизма. Через своего друга майора Хулио Санхинеса Гоитиа он познакомился с американским разведчиком Эдвардом Фоксом, тогда сотрудником одной из служб американской помощи Боливии.

Возглавляемая Гоитиа и Баррьентосом тайная ложа «Санта-Крус» превратилась в главный очаг военного заговора, направленного против правительства Паса Эстенссоро. Опорой заговорщиков стала 7-я дивизия

в департаменте Кочабамба, командование которой также входило в ложу.

По совету полковника Эдварда Фокса генерал Баррьентос с помощью американских инструкторов создал первый в Боливии парашютно-десантный батальон, который разместился в городе Кочабамба. В эту часть были подобраны лично преданные Баррьентосу лица. ВВС США предоставили вооружение и военно-транспортные самолеты. В финансировании переворота, кроме ЦРУ, активное участие приняла могущественная американская нефтяная компания «Галф ойл компани».

3 ноября 1964 года 1964 года гарнизон 7-й дивизии выступил против правительства Паса Эстенсоро. Это выступление было поддержано другими воинскими частями. По требованию военного командования низложенный президент покинул страну, а руководство военной правительственной хунтой взяли на себя генерал Рене Баррьентос и главнокомандующий вооруженными силами Альфредо Овандо Кандиа.

На выборах 1966 года, как и следовало ожидать, победу одержал Рене Баррьентос, выдвинутый наскоро сколоченным блоком Боливийский революционный фронт и провозглашенный «подлинным» наследником революции 1952 год. В ходе выборов активно использовались фальсификации, вооруженные отряды для запугивания избирателей, уничтожались бюллетени с оппозиционными кандидатами.

В марте 1967 года в джунглях департаментов Санта-Крус и Чукисака заявили о себе партизанские группы во главе с аргентино-кубинцем команданте Эрнесто Че Геварой. Местом расположения партизанского отряда был избран район, прилегавший к нефтепромыслам «Боливиэн галф ойл компани». Здесь было куплено ранчо «Каламина», недалеко от которого протекала река Ньянкауасу.

23 марта произошло первое столкновение между небольшим отрядом Че Гевары и правительственными войсками. 10 апреля в пяти провинциях департаментов Чукисака и Санта-Крус было объявлено чрезвычайное положение. Для борьбы с партизанами сюда были направлены отборные 4-я и 8-я дивизии, усиленные подразделениями рейнджеров. Борьбу с боливийскими партизанами поддержали также военные режимы Аргентины, Бразилии и Парагвая, так как район действия отряда находился недалеко от границы с этими странами. Они выдвинули войска в приграничные районы, создав фактически второе кольцо окружения вокруг партизанской зоны.

Активное участие в специальных операциях против отряда Гевары приняли США через аппарат своих военных советников и сотрудников ЦРУ в основном из числа кубинских контрреволюционеров. В начале апреля 1967 года в Вашингтоне на высшем уровне состоялось совещание координационной противоповстанческой группы. Вскоре в Боливию были направлены военные советники США, которые на заброшенном сахарном заводе в Ла Эсперанса организовали обучение полка Манчего (600 боливийских солдат и офицеров) для антипартизанских действий. Обучением руководил американский майор Ральф «Паппи» Шелтон, ранее создававший антипартизанские школы в Доминиканской республике и Лаосе. С 1 апреля 1967 года американские военно-транспортные самолеты Локхид-Геркулес «С-130» и «С-141» из зоны Панамского канала стали доставлять оружие и снаряжение в Ла-Пас и Санта-Крус.

За месяц до первого боя партизан Че Гевары с войсками генерала Баррьентоса, в феврале 1967 года, из партизанского отряда Гевары бежали двое шахтеров. Они сдались властям и сообщили все подробности об отряде, его вооружении, связях, системе обеспечения в городах и т.д.

Уже в июле 1967 года диктатор Рене Баррьентос торжественно объявил о начале финальной операции по ликвидации партизанского движения, получившего кодовое название «Операция Синтия». План операции был разработан боливийскими военными совместно с американскими советниками. В зону действия партизан были брошены колоссальные силы. По малейшему подозрению в связях с партизанами или даже в симпатиях к ним людей хватали и доставляли в тайные центры, созданные ЦРУ. Все населенные пункты, дороги и речные переправы в районе деятельности партизан были взяты под контроль армии и специальных войск Министерства внутренних дел и Управления национальной полиции. Одновременно именно здесь американцы из «Корпуса мира» начали проводить исследования «социальных отношений в боливийской деревне».

С осени 1967 года численность американских военных советников и специалистов из ЦРУ в Боливии достигла тысячи человек. Начальник Генштаба армии США генерал Джонсон и командующей Группой Южного командования США генерал Роберт Портер настаивали на интервенции США в Боливию силами 8-й группы «зеленых беретов». Директор ЦРУ Ричард Хелмс, напротив, предлагал поручить ликвидацию Че Гевары своим людям. В конце концов, была создана специальная оперативная группа во главе с генералом Уильямом Скером, начальником разведки Группы Южного командования США, уже имевшим опыт подавления партизанского движения в Колумбии, Перу и Венесуэле. Командование операцией непосредственно в Боливией взяли в свои руки начальник 8-й группы «зеленых беретов» генерал Генри Элджер и руководитель резидентуры Центрального разведывательного управления в Боливии, тот самый вездесущий полковник Эдвард Фокс.

Используя свои высотные самолеты-разведчики «У-2», разведка ВВС США начала съемку районов местонахождения основных баз партизан. Для этой же цели были использованы спутники Агентства национальной безопасности США. В конце сентября 1967 года начался заключительный этап «Операции Синтия». В зону действия групп партизан, насчитывавших всего несколько десятков человек, было брошено 10 тысяч солдаттреть боливийской армии. Командующий боливийскими ВВС генерал Хорхе Бельмонте заявил корреспондентам, что против партизан применяется напалм.

7 октября 1967 года группа партизан во главе Че Геварой вошла в ущелье Юро.

Че Гевара не знал, что его предали и что боливийские военные и их американские советники уже были в курсе маршрута партизан и подготовили им здесь засаду.

В 8 часов 30 минут Геваре сообщили, что вокруг ущелья Юро находятся солдаты. Начался бой. Часть партизан прорвала цепь окружения и ушла от преследования. Раненый в ногу Гевара был взят в плен.

Генерал Рене Баррьентос Ортуньо принял решение о расстреле раненого и плененного Эрнесто Че Гевары 9 октября 1967 года. В ночь на 21 июля 1968 года границу Боливии с Чили перешли два человека, тут же попросившие у властей политического убежища. Выяснилось, что один из беглецовбывший боливийский министр внутренних дел Антонио Аргедас Мендиета, а второйего брат Хайме. Аргедас, бывший летчик и в молодости коммунист, бежал из страны, чтобы разоблачить проамериканскую политику своего бывшего другадиктатора генерала Рене Баррьентоса.

В своих показаниях Аргедас подчеркнул, что агентами ЦРУ в Боливии

в большинстве являются кубинские контрреволюционеры, назвал некоторых из нихнепосредственных участников захвата Че Гевары, а также главу резидентуры ЦРУ в Боливии Джона Шелтона и его заместителя Хьюго Мэррея, числившегося в американском информационном агентстве ЮСИА. Аргедас показал, что ЦРУ создало в Боливии собственные тайные центры пыток (в Ла-Пасе и Сорате), где допрашивали и пытали интересующих Управление лиц. Дело Антонио Аргедаса приобрело такой резонанс, что его предпочли замять. За короткий срок на него было организовано три покушения подряд. В конце концов, он был ранен пулеметной очередью из автомашины в самом центре Ла-Паса и попал в военный госпиталь. Выйдя оттуда, немедленно укрылся в мексиканском посольстве и, добившись разрешения на выезд, покинул Боливию.

В правительстве Боливии между тем и без того постоянно нарастало напряжение, одновременно росло возмущение поведением Баррьентоса не только среди рабочих и студентов, но и в вооруженных силах, несмотря на получаемые генералами и офицерами щедрые вознаграждения и привилегии. Недовольные офицеры сплотились вокруг умного и осторожного генерала Альфредо Овандо.

В ответ на планы заговорщиков генерал Баррьентос сам решил истребить оппозицию в рядах вооруженных сил. С этой целью была создана тайная военная организацияложа «Ньянкауасу».

Планы генерала-диктатора вооружить своих сторонников из среды крестьян и развязать против оппозиции кровавую бойню не на шутку встревожили ЦРУ. Немало беспокоило американцев и разоблачение их связей с боливийским диктатором.

В апреле 1969 года в Кочабамбе, во время пребывания там генерала Баррьентоса, неожиданно появился капитан боливийской армии Хосе Рико Торо.

С этим воспитанником ЦРУ в город прибыли три стрелка-снайпера. Считается, что капитану Торо и его подручным была поручена специальная операция.

Солнечным днем 27 апреля 1969 года на аэродроме «Вестерман» в Кочабамбе собралась многочисленная толпа. Молодцеватым шагом (летчик и альпинист Баррьентос любил изображать из себя этакого «супермена») диктатор направляется к вертолету. Под ликующие крики толпы вертолет плавно отрывается и начинает набирать высоту. Неожиданно машину швыряет в сторону, похоже, что она налетает на мачту высоковольтной линии и на глазах застывших от ужаса тысяч людей взрывается <…>

Сентено

- А вас так это смутило? – Генерал самодовольно откинулся на спинку кресла и выпустил облако сигарного дыма. – Вы не ожидали услышать словосочетание «социальный миф» из уст отставного боливийского вояки?

- Ну что вы… - Твое бормотание звучит совершенно неубедительно. – Впрочем, признаюсь – да.… Признаюсь, не ожидал, что вы знакомы с трудами Сореля.

- Да уж не стоит всех людей с погонами принимать за тупоголовых хунтистов.

Уж кому, как не вам, Герман Буш-младший, знать это, - повеселевшим голосом смаковал господин посол. – И заметьте, Сореля я прочитал, еще будучи майором, задолго до портфелей министра иностранных дел и главнокомандующего.… Вот когда подошло время воплощать мифы в реальность…

- В некоторых странах майор – высшее воинское звание…

- Ха-ха, вы имеет в виду кубинцев? Их прославленных команданте, героических партизан? Что с них взять, если все они безнадежно больны краснухой.

- Звание генерала вы получили в 67-м? После поимки команданте?

Самодовольство и веселость господина посла вмиг улетучиваются. Сизые клубы, словно маленькие смерчи, кружатся вокруг его лица в замедленной съемке.

- Вы досконально углубились в новейшую историю Боливии… Меня повысили за грамотное выполнение армейской операции. За то, что я выполнял свой воинский долг. Когда одни пекутся о собственном счете в швейцарском банке, а другие занимаются мифологией, кто-то должен думать о стране и о народе… - Досада и раздражение густо намешаны в разом постаревшем голосе сеньора Сентено. – Армия никогда не боялась груза ответственности.

Пафос речи генерала совсем не вяжется с формой ее подачи. Голос дробится и плывет, руки нервно смыкаются и расплетаются, левая то и дело хватает сигару и стряхивает пепел, а правая кидается вынимать из лацкана пиджака батистовый платок и принимается вытирать лицо.

- Вот увидите, молодой человек, время расставит все на свои места. –

По обыкновению, сеньор Сентено берет себя в руки и воодушевляется. – Героический партизан! Команданте! Гевара сам не любил всей этой истерической шелухи. Заметьте, перед отправкой в Боливию он сам отказался от звания команданте и прочих регалий.

- Сбросил балласт?

- Ага, чтобы легче возноситься. Ха-ха… - Смех, нервный, неестественный смешок генерала Сентено спонтанно захлебывается, и посол лихорадочно продолжает: - Волна пустозвонства и дешевого обожания схлынет, и потомки воздадут всем по заслугам. Вот смотрите, как молодежь сходит с ума от этих крикунов «Биттлз»…Визжат миллионами. А кто о них вспомнит через пару лет? Где будут эти Ленноны и Маккартни? На свалке истории. Что ж, общество живет мифами. Время от времени оно надувает себе воздушные шары. Знаете, народ любит зрелища. Ему нужны праздники, всякая радужная дребедень, когда он набьет пузо хлебом. Что-нибудь вроде подарков к празднику для детворы. Не об этом ли писал ваш любимый Сорель?

- Вы схватили самую суть.… И так образно. Только вот наполняемые оболочки, мне кажется, различаются.… Бывают пустышки-однодневки, как вы говорите, шарики. Кто-то творит миф о себе. Но изредка случается нечто большее… Невиданное – сродни огромнейшим дирижаблям, которые способны поднять к небесам неподъемное человечество. Вот, к примеру, Евангелие… Что есть гелий, наполнивший этот цеппелин? Миф? Или сама благодать? Вот и Че?..

- Что за глупая аналогия!.. – Гримаса физической боли исказила морщины сеньора посла. С перекошенной физиономией он вскочил со своего кресла и навис над столом, упершись ненавидящим взглядом прямо в твою остолбеневшую физиономию. Ты ощущаешь, как вонючие волны непереваренной пищи, приглушенные сигарным духом, обдают тебя вместе посольским дыханием. – Сама благодать! Что за чушь! – Генерал

не контролирует себя, он рвет и мечет шипящие, воняющие серой фразы. – Ну ладно забитые, неграмотные жители Валья-Гранде, эти немытые индейцы, которые ненамного ушли в развитии от своих свиней. Ладно, они превратили его в божество, вешают его фото вместе с сердцем Иисуса и молятся ему: «Бедненький Че, помоги мне найти пропавшую корову. Помоги, бедняжка Че…» Но мир!.. Но все остальные… все эти дерьмовые интеллектуалы, шастающие по парижским салонам и рассуждающие о социализме.… Неужели вы не видите, что он всех надул!.. Надул, всех…

Сентено обессиленно откинулся на спинку кресла и недвижимо замер. Только было слышно, как грудь его тяжело вздымалась и опадала хрипом и сипением, как пустой продырявленный мех. Пустой…

- Он надул всех… Он все рассчитал… - Бормотание долетает вперемежку

с хрипами. Вдруг посол вскакивает и напряженно замирает, упершись локтями о стол. Он произносит напряженно, весь натянувшись в каком-то безумном пароксизме: - Иисус, Гевара.… Пусть так. Но приговорили Христа фарисеи. Каиафа, первосвященник… Он послал Сына человеческого на смерть. А Понтий Пилат пытался спасти. До последнего… Я вам скажу.… Чтобы развеять.… Всю эту чушь… Он.… Скажу вам… Он мог спастись. Там, в Игуэре… Я был спасением Че. Я прилетел в эту высокогорную дыру, чтобы спасти его. Да, да… Баррьентос, продавшийся янки… Он был паразитом на теле Боливии, он пекся лишь о себе, о счетах в далекой Швейцарии. Гринго купили его с потрохами, они умеют это делать… Мы хотели свергнуть Баррьентоса, раздавить этого клеща. Да, нам

с Овандо это было под силу. Мы бы правили жестко, но справедливо. Да, как генерал Буш. И разве Гевару не обвиняли в жестокости? Уж он-то знал, что такое жестокая необходимость. Да, именно жестокость, когда она продиктована справедливостью… Мы хотели.… Да, на благо народа. Прогрессивная диктатура. Но нам нужен был Че. Он должен был согласиться. Он должен был сказать: «Да». Представляете, как преобразилась бы Боливия?! Сам Овандо протянул ему руку. Мы могли бы…

Посол поблек, словно нечто овладевшее им, как одержимым, схлынуло, покинуло его иссушенную оболочку.

- Я говорил с ним. Там, в обшарпанном классе деревенской школы. Он полулежал, прислонившись к стене, вытянув правую ногу с грязной и рваной, побуревшей от запекшейся крови штаниной. И весь он был грязный, заросший… Я говорил, я убеждал его.… Предлагал ему жизнь. Спасение.… Но он выбрал иное… Ему не нужно было спасение. Он творил миф о себе. А для полноты картины не хватало Голгофы и распятия. И Че отказался от руки помощи. Он обрек себя на смерть. Он не пощадил и своих товарищей! Слишком высока была цена его расчета! Он не пожалел их…

Сентено умолк, словно собирая силы, чтобы вымолвить нечто труднопроизносимое:

- А что мне оставалось делать?! Я вас спрашиваю? Что?! Он отказался. Он молчал все то время, пока я говорил, и смотрел мне в глаза. Этот взгляд… Я убеждал его. А потом умолк. И он улыбнулся. Эта улыбка… Она и сейчас каждую ночь преследует меня… Он усмехнулся, как выигравший в игре, где все проиграли… Ты понимаешь, черт тебя подери?! Он смеялся надо мной. Я, имевший приказ расстрелять его, предлагал ему жизнь. А он надо мной смеялся… Я вышел, словно в огне… лицо горело, и пыль… эта пыль разъедала глаза, от нее першило в горле…

Посол снова умолк, и кадык его со слышимым хрипом переместился, точно он попытался сглотнуть ком, застрявший в горле.

- И тогда я умылся… руки, лицо… Умывальник висел на стене школы, прямо возле крыльца. Потом я позвал капитана. И тогда я отдал приказ. Передал… Приказ о том, чтобы его и двух других… чтобы их… расстреляли…

- Ты отдал приказ…

- Нет, передал… Я пытался спасти…

- Нет, ты не Пилат… Ты Каиафа.


[X1]Гуарани - один из наиболее распространенных индейских языков Южной Америки.

[X2]После революции на Кубе звание майора долго оставалось высшим воинским чином.

Пишите нам: cubafriend@mail.ru